Живые

Глава 6

Несколько дней в золотой клетке текли мучительно долго. Комната, в которой меня держали, была просторной, даже слишком. Не просто камера с голыми стенами, а чья-то бывшая спальня — чувствовалось в высоких потолках, массивном деревянном комоде и паре книг, оставленных на полке. На столе стоял пустой графин для воды, на кровати — чистое, пахнущее мылом бельё. Было непривычно чисто и тихо. Даже тепло от небольшого камина в углу казалось искусственным, купленным.

Я бегло осматривала её в первый же день, ища слабые места: окно наглухо зарешечено, дверь массивная, в замке слышался чёткий поворот ключа снаружи. Но среди этой вынужденной «заботы» сквозили странные детали.

В углу комнаты, чуть выше плинтуса, я заметила глубокие зарубки в деревянной панели. Их было много — старые, почти чёрные, и свежие, светлые, поверх. Кто-то метал сюда нож. Раз за разом. Год за годом.

Одна царапина выделялась — самая старая, самая глубокая. А рядом — россыпь других, помельче, но их было больше. Намного больше.

Я провела пальцем по свежему сколу. Этому, может, месяц. Или два.

Чья-то комната. Чья-то злость. Чья-то боль, вбитая в эту стену. Я не знала, чья именно. Но почему-то сразу подумала о нём.

На спинке стула висела не новая, но качественная, тёмно-серая кофта не по моему размеру.

Я ловила себя на мысли, что комната пахла не Маркусом. В ней пахло деревом, старой бумагой и чем-то знакомым — лёгким, почти неуловимым запахом оружия, кожи и… Кайдена. Может, это была его комната когда-то. Или он приказал обставить её так, чтобы мне было «не так страшно». Эта мысль вызывала не благодарность, а новый приступ ярости. Даже в здесь он пытался быть моим спасителем.

Но сейчас было не до анализа интерьера. Солнечные лучи, проникавшие сквозь решётку, отсчитывали часы, которые я тратила не на смирение, а на план. Каждый звук за дверью анализировался и вносился в схему в моей голове. Я должна была вырваться. И забрать маму.

Кайден пришёл на третий день. Он вошёл без стука, как хозяин. На нём была чистая, форма, но под глазами лежали тёмные круги. Он выглядел не как победитель, а как человек, тянущий непосильную ношу.

— Ты подумала? — спросил он без предисловий, остановившись посреди комнаты. В его голосе не было ни угрозы, ни просьбы. Была усталая констатация факта.

— О чём? О том, как стать твоей пленницей навсегда? И думать нечего.

Он сжал челюсть, и в виске заиграла жилка.

— Ты до сих пор не понимаешь, в какой игре играешь? Отец не шутит. У него на столе список. Твои «потери», твои «забывчивости» — всё сложилось в узор. Он видит твою игру, Оливия. И для него это не бунт души. Это саботаж.

— И что? — я вскочила, сжимая кулаки. — Пусть лечит! — выкрикнула я, и слово сорвалось само. Я знала, что будет дальше. Коллекторы, штрафники, медленная смерть. Но мне было всё равно.

— А если не тебя?

Я замерла.

— Он уже сказал, что сделает. Или ты забыла?

Я не забыла. Она — гарант моего хорошего поведения. Пока я послушна — она жива. Но я не могу быть послушной. Не могу смотреть на это и молчать.

— Я в клетке, Кайден! — голос сорвался. — Я не могу смириться — и не могу бунтовать. Не могу умереть — и не могу жить. Понимаешь? Выхода нет. Совсем.

Я замолчала, задыхаясь. А потом во мне что-то перевернулось.

— Но если выбирать между этой ледяной тюрьмой и смертью... — я подняла на него глаза, и в них был уже не страх, а холодная решимость. — Я выберу смерть. Но не просто так. Я заберу с собой эту систему. Или хотя бы того, кто её создал.

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — может, впервые за весь разговор — настоящий, живой страх.

— Ты — он усмехнулся, но в глазах всё ещё плескался тот страх. — Планируешь сломать эту систему? Ты даже представить не можешь, сколько таких, как ты, уже пыталось. Они все мертвы. А он — жив. Думаешь, ты особенная?

Он шагнул ближе, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным.

— А даже если... даже если у тебя получится... ты хоть понимаешь, что тогда будет? Этот мир держится на нём. На его правилах. На его страхе. Убери его — и рухнет всё. Начнётся война. За власть, за ресурсы, за стены. Погибнут сотни. Может, тысячи. И ты будешь знать, что это ты их убила.

Он помолчал.

— Или хуже, ты хоть понимаешь, что тогда будет с тобой? Ты станешь убийцей. Не солдатом, не бойцом — убийцей. И этот груз будет с тобой всегда. Каждое утро ты будешь просыпаться и вспоминать его лицо. Каждую ночь — видеть во сне. Ты думаешь, что боролась за свободу? А станешь просто человеком, который убил. И уже не сможешь быть той, кто ты есть сейчас. Никогда.

— А сейчас я кто? — голос дрогнул. — Я уже не та, кем была. Вы убиваете меня. В этом доме, в этой системе, в этой клетке. Каждый день, просыпаясь здесь, я умираю по кусочку. Это медленнее, чем пуля, но не менее верно. И ты убьёшь меня до конца — если заставишь жить по вашим правилам.

— Я хочу, чтобы ты жила! — вырвалось у него.

— Жила? — я горько усмехнулась. — Ты называешь это жизнью? Я хочу свободу! Хочу просыпаться и не бояться, что сегодня твой отец решит, что я «неэффективна»! Не бояться, что мой друг исчезнет за то, что усомнился! Здесь не жизнь, Кайден! Здесь — конвейер для послушных рабов! А ты — его главный надсмотрщик!

— Я его защитник! — он шагнул вперёд, его лицо исказила ярость. — Я стою на этой стене и отбиваю ту самую «свободу», о которой ты мечтаешь! Она выглядит как стая живых мертвецов, которые хотят только одного — разорвать тебя на куски! И да, чтобы эта стена стояла, нужен порядок! Жёсткий, беспощадный порядок! Да, отец… он перегибает. Но он держит этот мир от падения в окончательный хаос!

— Перегибает? — я засмеялась, и смех прозвучал истерично. — Он калечит людей, Кайден! Он убивает в них всё человеческое! И ты помогаешь ему! Где тот человек, который учил меня в гараже? — голос сорвался. — Который говорил: «Страх — это реакция, но решение принимаешь ты»? Который признался однажды, что завидует моей ярости, потому что свою похоронил так глубоко, что она отравляет всё изнутри? Куда он делся, Кайден? Ты его убил? Или просто забыл, каково это — чувствовать?

Он молчал. Слишком долго.

— Ты думаешь, я не помню? — продолжила я тише. — Тот вечер, когда ты сказал, что я вытягиваю из тебя всё, что ты закопал. Что это чертовски больно. Ты тогда был живой. А сейчас... сейчас от тебя осталась только форма. И приказы. И эта твоя ледяная уверенность, что ты прав.

— Я делаю то, что должен, — глухо ответил он.

— Должен? Или привык? — я покачала головой. — Ты стал таким же, как они. Как все здесь. Только хуже. Потому что ты знаешь цену — и всё равно платишь.

Он молчал. Долго. А когда заговорил, голос был тихим, почти спокойным — и от этого ещё страшнее.

— Думаешь, я не знаю? — он поднял на меня глаза, и в них не было ярости. Только усталость. — Думаешь, я не помню, кем был? Не чувствую, кем стал?

Он шагнул ближе.

— Но у меня нет выбора, Оливия. У меня никогда не было выбора. Только делать то, что должно. И если для этого нужно похоронить себя — я похороню. Снова. И снова.

— А если рухнет? — выдохнула я. — Может, это и есть выход?

— Не смей! — Он шагнул ко мне, схватил за плечи, впился пальцами так, что стало больно. В его глазах впервые был не контроль — настоящий, животный страх. — Ты не знаешь, о чём говоришь! Там нет жизни! Там только смерть, медленная или быстрая — неважно! И я не дам тебе туда уйти! Слышишь? Не дам!

— А здесь, значит, жизнь? — я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя плечи горели от его хватки. — Здесь, где твой отец решает, кому дышать, а кому умирать? Где людей отправляют в коллекторы за одно яблоко? Ты говоришь, что не дашь мне уйти туда. А сам каждый день смотришь, как уходят другие. И называешь это порядком. Ты защищаешь не нас, Кайден. Ты защищаешь тех, кто это придумал.