Живые

— Вы ломаете людей, — выдохнула я.

— Ломаю? Нет. Я обтачиваю. Убираю хрупкое, оставляю прочное. Как Кайдена. С тобой сложнее. В тебе много хрупкости. Но сын уверен, что под ней — ценный материал. Я даю ему шанс это доказать.

Он поднялся.

— Ты будешь жить здесь. Учиться. Смотреть. Поймёшь — займёшь место рядом с Кайденом. Не поймёшь… — он развёл руками. — Непонятливые детали либо выбрасывают, либо переплавляют. Болезненно.

Он ждал. Я подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо. Холодной, тихой ненавистью.

— Я никогда не приму ваши правила.

На его лице не дрогнул ни мускул. Но в глазах мелькнула досада. На брак.

— Жаль. Значит, будем действовать иначе. У каждого механизма есть точка давления. Рычаг.

Он сделал шаг вперёд.

— Твой рычаг — та женщина. Твоя мать.

Моё сердце остановилось.

— Её участь предрешена. Но я могу её… отложить. На неопределённый срок. При одном условии.

Он наклонился так близко, что я почувствовала запах его кожи.

— Если ты продолжишь свою игру… если хоть раз посмотришь не так, подумаешь не то… я не стану её убивать. Я буду ломать тебя через неё. Через её страдания. День за днём. Пока ты не поймёшь. Пока ты сама не возненавидишь её за свою боль. Пока не попросишь меня прекратить её мучения, чтобы облегчить свои. Понятно?

В его глазах не было злобы. Только холодный расчёт. Как если бы он говорил о ремонте механизма.

— Ты не смеешь…

— О, я смею. Ради целостности системы. Выбор за тобой. Прими правила. Или наблюдай, как твоя любовь к ней превратится в орудие её пытки и твоего рабства.

Он выпрямился, развернулся и вышел. Дверь закрылась беззвучно.

Я осталась одна в роскошной тишине. Ледяной ком в животе медленно раскалялся, превращаясь в нечто новое. Не ярость. Не страх. Абсолютную, безоговорочную решимость.

Он только что дал мне величайший дар — показал свою суть и назвал мою слабость.

Хорошо.

Значит, война будет вестись в тишине. В терпении. В одном-единственном, выстраданном ударе. Он думал, что поставил пистолет к виску моей матери.

На самом деле он вложил его в мою руку и сам подставил свой висок.

Война перешла на новый, чудовищный уровень. И правила в ней диктовал он.

Но в этой тишине, в этой каменной решимости, я уже писала свои.