Живые

Он даже не поздоровался. Только бросил взгляд на маму и сказал жёстко, тоном, не терпящим возражений:

— Шерил, выйди. Нам нужно поговорить.

Мама побледнела. Она перевела взгляд на меня — испуганный, вопрошающий. Я едва заметно кивнула. Она поднялась, прижимая к себе больную руку, и вышла, даже не взяв куртку. Дверь за ней закрылась.

Вот тогда я и взорвалась.

— Ты что себе позволяешь?! — я вскочила, опрокинув табурет. — Ты врываешься в мой дом, выгоняешь мою мать, как нашкодившую собаку?!

— Ты в курсе, что ты натворила? — перебил он, даже не пытаясь смягчить тон. Его голос был хриплым шёпотом, в котором клокотала сталь. — Твои «потери»? Твои «забывчивости»? Они сложились в узор, Оливия. Узор саботажа. У отца на столе лежит отчёт о «возможной нелояльности в рядах Добытчиков». С твоей фотографией на титульном листе!

Он шагнул вперёд, я отпрянула к печи.

— Я… я не…

— Молчи! — он ударил кулаком по столу, и миска подпрыгнула. — Я два года учил тебя не оставлять следов! А ты разбрасываешь их, как дура! Ты думаешь, ты борешься с системой? Ты роешь могилу! Себе! И ей! — он резко ткнул пальцем в сторону двери, за которой только что скрылась мама.

— Не смей её впутывать! — закричала я. — Она здесь ни при чём!

— Она при всём! — рявкнул он. — Она твой рычаг, и ты это знаешь! И если ты продолжишь...

— Я просто… не могу больше молчать, глядя на это!

— Значит, ты хочешь, чтобы тебя высекли на плацу? Чтобы тебя сломали на глазах у всей Крепости, как ломают непокорных? Это твой план? Героически погибнуть под плетью?!

— Лучше под плетью, чем сгнить, как Элиас!

— Элиас был слаб! — крикнул он, и в его крике была не злоба, а отчаяние. — Ты — сильна! Ты могла бы быть чем-то большим! Но ты выбираешь самоубийство!

— Я выбираю не быть частью вашей бойни!

Мы стояли, тяжело дыша, разделённые пропастью, которую больше не могли игнорировать. Его страх за меня был осязаем, как дым. Мой гнев на него — острый, как лезвие.

— А что мне делать, Кайден?! — голос мой сорвался, в нём прозвучали слёзы. — Смотреть, как ты становишься его тенью? Я помню тебя! Я помню человека, который ненавидел несправедливость! Куда он делся?!

— Он понял, что мир несправедлив по своей природе! — его голос надломился. — И что единственный способ спасти хоть кого-то — это играть по его жестоким правилам! Я не могу позволить себе роскоши сомневаться! Потому что если я дрогну, рухнет всё! И твоя жизнь в том числе!

— Моя жизнь здесь — это не жизнь!

— Это единственная жизнь, которая у тебя есть! — он прошипел, его лицо было в сантиметрах от моего. — И если ты продолжишь эту игру, она закончится очень скоро. И очень больно. И знаешь, что самое ужасное? Отец не станет тебя убивать. Он сделает её — рычагом.

Он посмотрел на дверь, за которой была мама. И в его взгляде была не угроза, а страшное, беспощадное предвидение.

— Он возьмёт её. Не чтобы убить сразу. Чтобы сломать тебя через неё. Ты этого хочешь? Стать палачом собственной матери?

От его слов похолодела кровь. Он не выдумывал. Он знал. Он знал, как работает машина его отца.

— Завтра, — сказал он, и его голос стал низким, ровным, лишённым всякой эмоции, — тебя вызовут на плац. Формально — для награды за вылазку. На деле — для ареста по подозрению в саботаже. Доказательства уже собраны. Ты не выйдешь оттуда свободной. Ты выйдешь либо сломленной, либо мёртвой.

Он сделал паузу, вглядываясь в меня, будто проверяя, дошло ли.

— Но этого не случится. Есть другой выход. Единственный, который он примет.

Он выпрямился, и в его позе появилась та самая железная выправка наследника.

— Ты выйдешь за меня замуж. Публично. По всем правилам. Как жена наследника, ты перейдёшь под мою прямую защиту и покровительство. Все обвинения будут сняты. Твоя мать получит статус и уход. Ты будешь жить со мной. В безопасности. Под моим наблюдением. Это уже решено. Отец согласен. Это логичное решение проблемы.

В этих словах не было предложения. Не было просьбы. Был холодный, рассчитанный приговор. Он взвесил все варианты и выбрал тот, где я оставалась жива, но переставала быть собой.

— Ты… ты уже всё решил. Без меня, — прошептала я.

— Да. Потому что ты, в своём упрямстве, решила бы насмерть. Я не позволю.

— Это тюрьма, Кайден! Ты предлагаешь мне сменить казарму на позолоченную клетку в вашем доме!

— Это убежище! — в его голосе прорвалась та самая отчаянная паника, которую я видела в гараже. — Я смогу тебя защитить! Разве это не главное?!

— Главное — не жить в страхе! — я отчаянно мотнула головой. — Давай убежим! Вместе! Сегодня же! Бросим всё это! Твой отец, эти правила… Мы выживем! Мы найдём место, где не нужно никого ломать!

Я смотрела ему в глаза, вкладывая в свой взгляд последнюю надежду. Я видела, как в них мелькнуло что-то — тоска, страх, жажда простоты. Миг слабости.

И затем — щелчок. Забрало опустилось.

— Убежим? — он повторил тихо, и в голосе его звучала уже не ярость, а усталая жалость к моему безумию. — Куда? В мир, где за каждой дверью — смерть? Где любая царапина гноится? У нас нет ничего. Мы станем лёгкой добычей. Это не свобода. Это самоубийство для двоих.

Он медленно, с огромным усилием, высвободил свой рукав из моих пальцев — я даже не заметила, когда успела вцепиться в него.

— Нет, Оливия. Я не могу. Я не могу бросить тех, кто на меня рассчитывает. И я не позволю тебе уничтожить себя. Даже если для этого мне придётся навесить замок на дверь твоей клетки.

Он посмотрел на меня в последний раз. Взгляд был пустым, как у солдата, заминировавшего мост позади себя.

— Я сделаю всё, чтобы ты была жива. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это до конца своих дней.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась стоять посреди комнаты. Воздух словно загустел. Он ушёл. Он только что похоронил последний осколок нашего гаража. Теперь между нами лежало кладбище всего, что могло бы быть.

Мы с мамой просидели в оцепенении, может, час, может, два. Потом я тихо сказала: «Мы должны бежать. Сейчас». У нас не было выбора. Мы начали суматошно собирать жалкие пожитки. Это был не план. Это был акт отчаяния.

И тогда в дверь ворвались. Не постучали. Её высадили ударом плеча.

Двое охранников Маркуса ввалились внутрь.

— Оливия. По приказу Маркуса.

Я заслонила маму.

— Что? Что случилось?

— С нами. Быстро.

Они даже не дали нам проститься. Один грубо оттолкнул маму, когда та бросилась ко мне. Второй скрутил мне руки за спиной. Наручники щёлкнули, холодные и тугие.

— Мама!

Меня потащили к выходу. Её крики остались за захлопнувшейся дверью нашего маленького, ненадолго ставшего домом убежища.

Меня провели через спящий Фортись. Не на плац. К тяжёлому дубовому входу дома Маркуса. Втолкнули внутрь, в холл, пахнущий воском и властью. Затолкали наверх, в комнату с ковром, кроватью под балдахином и наглухо зарешеченным окном. Ключ дважды повернулся в замке.

Роскошная клетка. Та самая, про которую я кричала Кайдену.

Маркус пришёл под утро. Он вошёл бесшумно. В его руке был стакан воды. Он поставил его на тумбочку, как будто навещая больного.

— Неудобно? — спросил он ровным голосом. — Привыкай. Здесь безопаснее.

Он сел на стул, сложив руки.

— Мой сын просил для тебя лучших условий. Он верит, что тебя можно переучить. Объясню правила. Мир снаружи мёртв. Я построил здесь цивилизацию. А в цивилизации есть законы. Железные. Для выживания вида.

Он говорил спокойно, логично, как учёный.

— Ты видишь страдание одного и думаешь: «Несправедливо». Но ты не видишь картины. Если я помогу одному, я отниму у двоих. Каждое моё решение — уравнение. Твоё возмущение — помеха в расчётах.