Страница 3 из 13
Столкновение получилось тупое и тяжёлое. Лопатки одного въехали в грудь другого. Нож ушёл в сторону. Оба потеряли опору и рухнули не вперёд и не назад, а некрасиво, боком — прямо в натянутую верёвку с простынями.
Верёвка не выдержала.
Большие белые полотнища сорвались сверху целой стеной и накрыли их сразу. Один запутался рукой. Второй сел на корточки, пытаясь выбраться, но только намотал мокрую ткань себе на шею и плечи. Снизу из-под простыни показалась нога. Потом голова. Потом снова нога, но уже не та. Толпа заржала громче.
— Да чтоб вас всех! — глухо ревел крупный. — Где верх? Кто на мне сидит?
— Это ты на мне сидишь, тупица! Не тяни, это моя шея! Моя!
— Нож где?
— Какой ещё нож? Убери колено!
— Я не коленом!
— Тогда у тебя очень странный локоть!
Женщина с бельём уже не кричала. Она визжала от злобы и одновременно лупила обоих мокрой наволочкой.
— Не рвите! Не рвите, сволочи! Это на заказ! Это свадебное! Руки оторву! Всем троим оторву, а тебе, длинный, отдельно счёт выставлю!
Герой вывалился из корзины не сразу.
Сначала он упёрся ладонью в мокрый камень. Не уехал сам камень — уехал слой мыльной воды на нём. Ладонь поползла, локоть согнулся. Он поймал себя второй рукой за край перевёрнутой корзины. Плетение затрещало. Корзина начала складываться. Тогда он сменил опору, поставил колено, поднялся на бедро, потом на ступню. Простыня соскользнула с головы. Носок всё ещё висел на плече. С волос капало.
Он распрямился.
Пена стекала по щеке. Рубашка прилипла к телу. Один рукав оказался вывернут. На груди прилип чужой детский чулок. Перед ним на земле барахтались двое взрослых мужчин в чёрных куртках, накрытые белым бельём так, будто рынок вдруг решил сыграть свадьбу с помойкой. Третий, тот, что рухнул на арбузах, только сейчас начал садиться, держась за поясницу и матерясь уже без всякого задора.
Слева кто-то свистнул.
Справа девушка, до этого торговавшая сушёными кальмарами, прыснула так, что чуть не уронила поднос.
— Смотри, смотри, — задыхаясь, сказала она соседке. — У него чулок на груди.
— Я вижу, не слепая.
— Ему идёт.
— Тебе тоже пойдёт, если не заткнёшься и не начнёшь продавать.
Герой сплюнул ещё раз, отёр рот тыльной стороной ладони и сделал шаг назад, подальше от кучной драки под простынями. Он не добивал. Не добивал намеренно. Ноги хотели иначе, но уже не так уверенно, как минуту назад. Каждое резкое движение отзывалось в затылке сухим страхом — не боли, а пустоты после неё.
Рамка перед глазами мягко подсветила центр кадра. Люди вокруг вдруг оказались чуть темнее, а он сам, наоборот, словно попал под удачно выставленный свет. Из ниоткуда коротко щёлкнуло, как хлопушка на съёмке.
[ЗАСЧИТАНО: ЭЛЕМЕНТ ФИЗИЧЕСКОГО КОМИЗМА № 1. ПОСКАЛЬЗЫВАНИЕ НА АРБУЗНОЙ МЯКОТИ.]
Сразу за ним:
[ЗАСЧИТАНО: ЭЛЕМЕНТ ФИЗИЧЕСКОГО КОМИЗМА № 2. НЕЦЕЛЕВОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ РЕКВИЗИТА: ВЕДРО.]
И ещё:
[ЗАСЧИТАНО: ЭЛЕМЕНТ ФИЗИЧЕСКОГО КОМИЗМА № 3. ПАДЕНИЕ В КОРЗИНУ С БЕЛЬЁМ / ГРУППОВОЕ ЗАПУТЫВАНИЕ В ТКАНИ.]
Под ними всплыла тонкая зелёная полоса и медленно дошла до конца.
[УСЛОВИЯ УСПЕХА ВЫПОЛНЕНЫ.]
Он стоял, тяжело дыша, и смотрел, как крупный наконец выдрал голову из простыни и тут же получил по лбу деревянной прищепкой, которую кто-то швырнул из толпы просто потому, что мог.
— Вон отсюда! — заорал старик с арбузами, уже вооружённый половником. — Все! И вы, и этот мокрый акробат, и ваши дружки! Мне что, самому полицию звать?
— Полицию не надо! — немедленно отозвался кто-то с дальнего лотка. — Пусть сначала заплатят за мои креветки!
— За мои простыни! — перекрыла женщина с бельём.
— За мой таз! — тонко вступил мальчишка, поймавший кастет и теперь гордо державший его двумя пальцами.
Хриплый бандит наконец освободил одну руку и ткнул ею в героя, хотя сам всё ещё сидел на земле по пояс в мокрой ткани.
— Ты. Слышишь меня. Всё. Ты труп.
Голос у него был злой, но теперь в этой злости плескалось унижение, а унижение всегда делает угрозу длиннее и слабее.
Герой посмотрел на него, потом на нож, который валялся в двух шагах, и не взял его.
— Поднимись сначала, — сказал он.
Коротко. Сухо. Без позы. Без рыка. И именно поэтому вышло обиднее.
Весёлый, тот самый, у кого всё началось с арбуза, сидя на заднице и держась одной рукой за затылок, неожиданно хохотнул.
— Нет, ну ты слышал, а? Поднимись сначала. Слушай, я его даже почти люблю. Он меня в фарш не пустил, а вот в компот — очень даже.
— Заткнись, — процедил хриплый.
— Сам заткнись. У меня спина, по-моему, сломана, я имею право говорить.
— У тебя ничего не сломано.
— Ты теперь врач? Ты теперь всё умеешь? Тогда сними с меня вот это.
Он дёрнул с шеи мокрую простыню, но только сильнее намотал её на себя. Крупный посмотрел на это, тяжело моргнул и вдруг, без перехода, начал ржать. Низко, гулко, нелепо. Так смеются люди, у которых уже не осталось возможности сохранить лицо, и они выбирают хотя бы воздух.
Толпа подхватила смех сразу.
Не вся. Кто-то ругался из-за товара. Кто-то уже подбирал арбузы, отрезая ножом уцелевшие куски себе домой. Кто-то тянул детей подальше. Но смех шёл волной. Он бил по троим бандитам сильнее, чем любой удар.
Герой сделал ещё шаг назад. Потом ещё один. Контакт со сценой ослабевал. Плечи чуть опустились. Сердце всё ещё колотилось быстро, но уже не в боевом ритме, а в рваном, грязном, неровном ритме после падения. Щёку щипало от мыла. Носок на плече наконец сполз и шлёпнулся под ноги.
Рамка перед глазами мигнула, стала уже. По краям прошёл мягкий золотистый отсвет.
[СЦЕНА ЗАВЕРШЕНА.]
Ещё строка, уже спокойнее, с той отвратительной деловитостью, которой пользуются те, кто привык оценивать чужой позор по десятибалльной шкале:
[ОЦЕНКА ИСПОЛНЕНИЯ: 8/10.]
Ниже:
[НАГРАДА: +10 ЕДИНИЦ НАРРАТИВНОГО ВЕСА.]
Потом, после короткой паузы:
[СПРАВКА: НАРРАТИВНЫЙ ВЕС МОЖЕТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАН ДЛЯ ЛОКАЛЬНОЙ КОРРЕКЦИИ ВЕРОЯТНОСТЕЙ И МОНТАЖНЫХ СКЛЕЕК.]
Он моргнул. Текст не исчез.
— Да ты издеваешься, — сказал он вслух, тихо и устало.
Рядом, всего в полутора шагах, остановился старик с арбузами. С половником в руке, с мякотью на сандалии, с лицом человека, которому плевать на великие тайны мира, когда у него украли прибыль.
— Ты мне платишь или разговариваешь с воздухом? — спросил он сухо.
Герой повернул голову на голос.
Старик был реальный. Пятна сока на штанине были реальными. Мошка над расколотым арбузом была реальной. Голос системы — тоже. Ничего не распадалось. Всё жило вместе, рядом, в одной тесной, вонючей минуте.
— Денег нет, — ответил он.
— Тогда беги дальше.
— Это можно.
— И стиралку мою верни! — рявкнула женщина с бельём. — Хотя нет, не трогай. Ты уже всё потрогал.
Он посмотрел на свои руки.
На пальцах была мыльная пена. Под ногтями — грязь с рынка. На костяшке содрана кожа. Руки были сильные, быстрые, привычные к делу. И всё же, когда он машинально потянул носом воздух, пытаясь поймать хоть что-то за пределами этого переулка, за пределами рыбы, мыла, фруктов и помоев, пришла только пустота там, где раньше, видимо, что-то было.
Не мысль. Не вывод. Просто отсутствие, ощутимое так же ясно, как языком нащупывают пустую лунку на месте зуба, который утром ещё был.
Сзади хриплый всё ещё ругался, но уже без напора. Весёлый спорил с женщиной, уверяя, что в её простынях и без них было что-то подозрительное. Крупный, выбравшись наконец из ткани, мрачно отряхивал куртку и молчал, потому что слова в его положении были бессмысленны.