Страница 2 из 13
— Стой, — успел сказать он вслух, но это слово уже ни на что не влияло.
Мир смяло.
Не как сон. Не как обморок. Его рвануло назад — через собственные мышцы, через шум, через запахи, через вспышку боли в чужой руке, через скольжение ножа по камню, через разворот, через шаг, ещё через шаг. Люди двигались наоборот, рты закрывались, фрукты подпрыгивали обратно в ящик, крик всасывался в горло. Он видел всё это не глазами и не изнутри. Скорее, будто его на секунду выдернули наружу и ткнули лицом в крутящуюся ленту с собственной жизнью.
Потом его вбило обратно в тело.
Ноги снова бежали.
Тот же переулок. Та же вонь. Та же собака. Тот же крик про тупик сзади. Только желудок сразу сжался, и к горлу подступила сухая, грязная тошнота, от которой слёзы выступают сами, без всякой драмы. Он чуть не влетел плечом в стойку, но успел подправить шаг. Воздух вошёл в грудь рывком, как после удара.
Слева что-то зашипело на сковороде. Справа продавец заорал на кого-то из покупателей. Мир шёл как прежде, но в голове было пустое, выжженное место, где секунду назад что-то ещё держалось.
Он втянул воздух глубже.
Рыба. Соус. Грязная вода. Фруктовая кислятина. Человеческий пот. Мыло от чьего-то белья.
Он вдохнул ещё раз, уже жёстче, почти насильно, будто пытался протолкнуть носом сквозь воздух что-то другое, упрямое, знакомое, связанное с жарой, пылью, железом, топливом. Ничего не пришло. Вообще ничего. Ни смутного, ни далёкого. Просто пустая стена.
Шаг на мокрый камень едва не сорвался.
Он выровнялся не сразу. Сначала правая ступня ушла вперёд сильнее, чем нужно. Потом носок зацепился за разбухший от воды край циновки. Плечо дёрнулось. Ладонь хлопнула по стойке навеса, удерживая равновесие. Только после этого тело снова собрало бег в линию.
Сзади преследователь радостно рявкнул, не подозревая, что уже однажды орал в это же место и в это же время:
— Он поплыл! Давай, давай, сейчас сядет!
В правом углу зрения вспыхнула рамка. Уже без полной остановки. Просто как назойливая вставка поверх живого мира.
[ПОДСКАЗКА РЕЖИССЁРА: СОЛДАТ ПЛОХО ПРОДАЁТСЯ В ЭТОЙ СЦЕНЕ.]
Следом ещё одна.
[ИСПОЛЬЗУЙТЕ РЕКВИЗИТ.]
Он зло выдохнул и не ответил.
Впереди лоток с арбузами стоял на кривых ножках, боком к проходу. Четыре больших плода лежали на краю так неудачно, будто их специально туда подвинули. Рядом висела связка дешёвых пластиковых вёдер. Над лотком — бамбуковая распорка, державшая тент. Чуть дальше справа — корзина с мокрым бельём, доверху, с пеной на дне и торчащей из-под простыней чужой синей рубашкой. Ещё дальше — низкая тележка с клетками, одна дверца не заперта как следует. Внутри шевелилось что-то рыжее и нервное.
Он не стал делать вид, что подчиняется красиво. Просто шагнул к лотку ближе, чем было безопасно, резко довернул бедро и ударил в деревянный край так, что отдача прошла по кости.
Лоток качнулся.
Продавец, сухой старик с зелёным полотенцем на шее, понял всё на полсекунды позже.
— Эй! Эй-эй-эй! Не трогай! Ты кто такой, длинноногий чёрт, это товар! Это мои...
Первый арбуз уже пошёл.
Он не упал сразу. Сначала медленно перекатился по мокрой доске, словно ещё сомневался. Потом перевалился через край и тяжело грохнулся на камень. Кожура лопнула не полностью, а широкой трещиной. Красная мякоть брызнула в стороны. Второй плод ткнулся в первый, подпрыгнул и раскололся хуже, с влажным хлопком. Третий слетел почти целиком и, набрав скорость, покатился прямо под ноги бегущим сзади.
— Смотри под...
Хриплый не успел договорить.
Подошва его товарища, того самого визгливого, встала на мокрую арбузную кашу всей плоскостью. Нога поехала вперёд моментально. Руки у него взметнулись так широко, будто он собрался обнять весь рынок и пожаловаться каждому лично. Кастет в руке бесполезно блеснул. Второй ботинок попытался найти опору и нашёл вторую половину мякоти. Это было уже слишком.
— Ой, мать твою...
Он исчез из вертикального мира.
Спина ударилась о камень с таким звуком, что несколько прохожих дружно поморщились. Голова не долетела до плитки только потому, что затылок принял на себя чей-то упавший мешок с зелёным луком. Лук разлетелся веером. Кастет выскочил из пальцев, пролетел вперёд и врезался в жестяной таз. Таз завертелся, загремел и покатился, как будто это тоже входило в программу.
Толпа ахнула. Потом кто-то хохотнул. Не от доброты. От неожиданности.
Старик с арбузами заорал уже на такой ноте, что, казалось, у него сейчас лопнет шея.
— Мои арбузы! Чтоб вам всем зубы в суп выпали! Кто платить будет?! Ты? Ты будешь? С рожей своей кинематографической?!
Хриплый, тот, что шёл с ножом, попытался перепрыгнуть разлитую мякоть, увидел падающего товарища, сжал челюсть и пошёл не вверх, а в обход. Это было умнее. И потому, видимо, не понравилось миру.
Под ногой героя что-то лёгкое и полое звякнуло. Пластиковое ведро. Он нагнулся не до конца, пальцами сорвал его со связки, не прекращая бега, и швырнул назад не как оружие, а наугад, через плечо.
Ведро попало не в лицо, не в руку, а прямо на голову крупному, третьему. Сухой глухой стук — и белое ведро с красной надписью село ему на макушку, как идиотская шляпа. На секунду он ослеп: ручка зацепилась за ухо, а край упёрся в нос.
— Сними с меня это, — глухо, совершенно без интонации сказал он, продолжая по инерции идти вперёд.
— Сам снимай! — рявкнул хриплый, вильнув мимо арбуза. — Ты что, ребёнок?!
— Я не вижу.
— Так руки подними!
— У меня не нож.
— Это не у тебя нож, это у меня нож! Господи, какие же вы оба...
Он не успел закончить, потому что герой уже дотянулся до бамбуковой распорки.
Сначала пальцы соскользнули по мокрой поверхности. Потом ладонь перехватила лучше, ниже узла. Бамбук не был рассчитан на такое усилие. Он хрустнул сразу, но не сломался до конца. Верхний конец ушёл в сторону, натягивая тент. Нижний пружинисто подался вниз.
Герой оттолкнулся.
Издалека это, возможно, выглядело бы эффектно. Вблизи — нет. Вблизи было видно, как бамбук опасно трещит, как подошва срывается с опоры, как колено едва не цепляет край лотка, как рубашка натягивается на спине, а левая стопа проходит слишком близко к висящим крючкам. Он перелетел через опрокинутый ящик, да. Но не чисто. Бедром задел верёвку с сушившимися носками. Один мокрый носок шлёпнулся ему на плечо и повис там, как издевательство.
— Красавец! — завопил кто-то из толпы с неподдельным восторгом. — Ещё раз давай!
Приземление вышло хуже прыжка.
Носок правой ноги коснулся края корзины с бельём раньше, чем он успел увести вес назад. Плетёный борт затрещал. Корзина ушла вбок. Он попробовал перешагнуть, но второй ноге уже некуда было встать. Колено врезалось в мокрую простыню, потом бедро, потом всё тело поехало внутрь, в тяжёлую, мыльную, холодную кучу ткани.
Корзина опрокинулась.
Вода плеснула в лицо. Мыло полезло в рот. Чужая рубашка накрыла голову. Он врезался плечом в дно, локтем в край, спиной в камень. Не смертельно. Очень унизительно.
— А вот и стирка пришла сама! — пронзительно сообщила хозяйка белья, пухлая женщина с голосом, способным перекричать пожар. — Ты мне сейчас всё перемешаешь, и я тебя в корыте утоплю, слышишь?
Он выдрал лицо из простыни, сплюнул пену, поднял голову.
И как раз вовремя.
Хриплый бандит, уже почти добежавший, попытался сделать последний длинный шаг через корзину и лежащего в ней человека. Получилось плохо. Подошва попала на мокрую рубашку, торчавшую наружу. Ткань поехала. Нога ушла в сторону. Он яростно рванулся вернуть равновесие, но в этот момент сзади в него врезался крупный, только что сорвавший ведро с головы и потому разогнавшийся слишком поздно.