Страница 98 из 128
Глава 23. Небо раскалывается
Тишина после бунта продержалась недолго, но успела стать тяжёлой. Во дворе уже не кричали. Пленные разошлись обратно в загон, хотя и не легли. Стража на стене снова заняла места, но уже не так, как прежде: люди чаще оглядывались через плечо, переступали с ноги на ногу, слишком крепко сжимали оружие. Воздух был мокрый, вязкий. Туман ещё не ушёл. Он стоял между теремом, воротами и стеной, и оттого всё казалось ближе, чем было на самом деле. Факелы горели низко, с копотью. Пламя временами сжималось, будто его прихватывала невидимая ладонь.
Игнат стоял в клетке, держась связанными руками за прутья. От крика, которым он недавно остановил людей, в горле саднило. На языке стоял железный привкус. Перед собой он видел кусок двора, часть стены слева и балкон терема справа, где ещё недавно стояла Ольга. Теперь там никого не было. Ниже, в дверях под галереей, мелькали люди со светильниками. В загоне старый древлянин не садился. Он стоял, ссутулившись, у самых жердей и глядел в ту сторону, где за стеной недавно скребло по воротам. Рядом двое молодых переговаривались шёпотом и умолкали всякий раз, когда звук снаружи повторялся.
Он повторился снова.
На этот раз скрежет был длиннее. Он прошёлся по воротам снаружи медленно, с нажимом, будто кто-то тянул по дубовым доскам ряд тупых, но очень крепких когтей. Дерево ответило низкой, неприятной дрожью. От неё у нескольких человек во дворе сами собой поднялись плечи.
— Не стучите щитами, — рявкнул со стены начальник караула. — Тихо стойте. Тихо, я сказал.
— Да кто стучит-то, — отозвался снизу дружинник у лестницы. Голос у него был сердитый, но уже с трещиной. — Оно само там.
— Я слышу, что само. Рот закрой.
Один из факельщиков шагнул к воротному проходу, приподнял свет, стараясь разглядеть щель под створками. Пламя качнулось. В грязи под воротами блеснула тонкая мокрая полоса.
— Вода, что ли, — пробормотал он.
— Назад, — бросили ему сверху.
Он попятился, но поздно. Скрежет оборвался, и наступила такая пауза, что во дворе сразу стало слышно, как у людей идёт дыхание. Кто-то в загоне дважды сухо кашлянул. На стене у одного лучника тихо стукнул наконечник стрелы о зубец.
Небо над Киевом вдруг вспыхнуло.
Сперва не загремело, не предупредило. Просто весь воздух над двором в один миг стал бело-фиолетовым, таким ярким, что люди не вскрикнули, а именно ослепли на мгновение и отшатнулись от света, прикрывая лица руками. Факелы исчезли в этом свете, стена исчезла, терем исчез. На один удар сердца мир стал плоским, выжженным. Потом, пока глаза ещё не успели привыкнуть, белое начало умирать, и в нём проступил другой цвет — тяжёлый, мясной, гнилой фиолет. Тени под людьми, под клеткой, под бортом галереи стали чернее прежнего и легли не туда, куда им полагалось. У нескольких дружинников на стене тени вытянулись вверх по доскам, как мокрые полосы.
Игнат крепче сжал прутья. Перед глазами поплыли цветные пятна, но он всё равно видел, как по двору пошла странная мелкая дрожь. Не по людям. По самой земле. Камешки у колодца подпрыгнули и снова опустились. В луже у колеса телеги вода не разошлась кругами, а вздулась и выбросила вверх тонкие грязные брызги. Из колодца у стены, закрытого тяжёлой крышкой, с глухим плеском выплеснулась вода и тёмной дугой ударила обратно на доски.
И сразу вслед за этим воздух ударил в уши.
Это был не гром. Не вой. Не обычный визг. Тонкий, режущий свист пришёл отовсюду разом — сверху, из-под настилов, из щелей в бревне, из-под самой кожи. От него заложило слух так, что у нескольких людей во дворе сами собой открылись рты. Один дружинник на стене зажал уши ладонями и выронил копьё. Копьё звякнуло о доски и, перевалившись через край, упало вниз, ударившись о стойку.
— Господи... — выдохнул кто-то из загона.
— Мать честная... — прошептал другой.
— Не кричать! — рявкнул Игнат, срывая голос заново. — Рты закрыли. На месте!
Но его крик почти утонул в свисте.
На балконе над двором снова появилась Ольга. Она вышла быстро, без плаща, только в тёмной плотной накидке, и остановилась у перил. За нею выбежал человек со светильником, ещё двое дружинников, а потом, уже из внутренней двери, показались дети. Святослав выскочил первым, в длинной рубахе до щиколоток, с деревянным мечом в руке. Варвара почти сразу схватила его за локоть и дёрнула назад, под прикрытие стойки. Они прижались друг к другу у стены террасы. Свет с неба упал им в лица, и оба на миг зажмурились.
Во дворе кто-то застонал. Игнат повернул голову влево.
Из щели между нижним венцом стены и каменной подкладкой медленно, будто из тесной норы, выходило нечто человеческого роста, но слишком тонкое. Оно не вырывалось наружу рывком, а словно вытекало, складываясь из чёрного и фиолетового прямо на глазах. Сначала показалась длинная рука, у которой на кисти будто не было кожи, потом узкое плечо, потом голова. Лица не было. На его месте тянулась гладкая, чуть влажная плоскость с двумя углублениями там, где у человека были бы глаза. По шее, по груди, по животу под прозрачной, словно натянутой плотью ходил тот самый фиолетовый свет. Не горел. Шёл изнутри толчками, будто там что-то билось.
У колодца возникло второе. У основания лестницы — третье. Потом ещё. Они выходили не из одного места. Из тени под навесом, из угла между телегой и стеной, из чёрной полосы под самой клеткой, из проёма амбара, из тех участков двора, которые секунду назад были пустыми. Где тень стояла гуще, там она словно начинала шевелиться, и из неё поднималась фигура. Ни один из людей не успел крикнуть по-настоящему, потому что тварей сразу стало слишком много.
— К оружию! — сорвался начальник караула на стене. — Бить! Бей, кому говорю!
Лучник выстрелил первым. Стрела ударила тварь у колодца в грудь. Древко ушло почти наполовину и застряло, но тварь не качнулась. Она повернула безликую голову на звук и двинулась не бегом, а быстрым, сухим шагом, будто её тянули вперёд нитями.
Второй лучник попал в шею другой. Третья стрела ударила в плечо. Ни одна не дала того, чего люди ждали от удара по живому телу. Ни крови, ни падения, ни крика. Только свист в воздухе стал выше.
— Ещё! — выкрикнул кто-то.
— Да попал же я, попал! — почти плачущим голосом отозвался молодой стрелок.
Один из дружинников во дворе, широкоплечий, с дубиной на ремне, бросился к ближайшей твари и ударил её со всего размаха сверху вниз. Удар пришёлся в ключицу. Дубина не отскочила, как от кости, и не проломила, как плоть. Она вошла и вязко замедлилась, словно ударили по мокрой, тугой мешковине. Дружинник дёрнул дубину обратно. Тварь уже была у него вплотную. Она подняла обе руки — длинные, слишком голые, лишённые волос — и одним коротким движением раскрыла ему живот. Не ударила широко. Просто вошла и развела. Человек даже не успел закричать. Он только уставился вниз, где всё разошлось под ремнём, и сел на колени.
Свист стал ещё выше.
— Назад! — завопил кто-то на стене.
И тут строй дрогнул.
Один дружинник попятился так резко, что врезался спиной в товарища. Тот выругался, оттолкнул его, сам оступился на мокрой доске. Третий бросил копьё, схватился за зубец и полез назад, забыв о лестнице. Внизу, у ворот, два человека рванули к терему, почти сразу столкнулись лбами, один упал, другой перескочил через него и побежал дальше.
Твари ответили мгновенно. Те, что секунду назад шли ровно и без спешки, на бег, на крик, на вскинутые руки отозвались всем телом. Они не бросились, как звери. Они резко ускорились — и это было хуже. Несколько высоких, тонких тел сразу поменяли направление, как будто увидели один и тот же знак. Тот, кто бежал через двор к терему, успел сделать ещё три шага. Первая тварь настигла его сзади и ударила в затылок. Голова человека дёрнулась вперёд, ноги ещё шагнули, а потом он рухнул лицом вниз и заскользил по грязи. Вторая уже была над ним.