Страница 1 из 128
Часть 1: Ярмо. Глава 1. Маски из стекла
Дворцовая площадь была залита таким количеством света, что снег под ногами не белел, а синел, зеленел, лиловел, и всё это менялось каждую минуту, точно кто-то наверху перебирал огромные цветные стёкла. Над аркой Главного штаба висели прожекторы, вдоль ограждений тянулись кабели, за временными павильонами чадили дизельные генераторы, и весь этот нарядный холодный праздник стоял на железе, на фанере, на стяжках, на чужих руках и на том крепком беспорядке, без которого не обходится ни одно городское торжество. Между ледяными скульптурами ходили семьи, девушки в белых шапках, старики в чужих шарфах, молодые люди с бумажными стаканами, а у сцены уже теснилась публика, ожидавшая финального номера зимнего карнавала «Северное сияние».
В тени, за декоративной стеной из прозрачных блоков, стоял Игнат в дешёвой тёмной куртке с нашитым на рукав пропуском монтажной бригады. Куртка сидела на нём плохо, воротник был затёрт, молния у горла расходилась, и только осанка не принадлежала ни разнорабочему, ни пьяному, ни человеку, пришедшему сюда отдыхать. Он стоял ровно, чуть развернув корпус к толпе, и взгляд его ходил по площади без остановки: проход между барьером и павильоном, лестница к техническому пандусу, слепая зона у сцены, парень в длинном пуховике с руками в карманах, двое подвыпивших у ларька, охранник с разболтанной походкой, мать с коляской, оставленной слишком близко к кабелю. Он видел людскую массу не целиком, а частями, и каждая часть имела для него вес, направление и степень опасности.
Возле его колена стояла Варвара — в синем комбинезоне, в смешной шапке с помпоном и в шерстяных варежках, одна из которых всё ещё болталась на шнурке, а вторая давно с него сорвалась. Ей было семь лет, щёки у неё горели от мороза, ресницы слегка обмёрзли, а в руке она крепко держала старый стетоскоп — потускневший, с потёртой чёрной резиной и поцарапанной мембраной. Она не расставалась с ним с самого вечера и время от времени прикладывала его то к железной стойке, то к ледяному столбу, то к собственному животу, после чего с серьёзным видом сообщала, что услышала.
— Папа, тут не музыка, — сказала она, прижав мембрану к прозрачной колонне у ограждения. — Тут что-то скребётся.
— Это генератор, — ответил Игнат.
— Нет. Генератор рычит, а это внутри.
— Тогда лёд трещит.
— Он не трещит. Он разговаривает.
Игнат глянул на неё и поправил съехавший шарф, заткнув край поглубже под подбородок.
— Держись ближе. Не отходи.
— Я и не отходила.
— На два шага отходила.
— На полтора.
Он не стал спорить. На спор у него не было ни охоты, ни лишнего голоса. Он просто придвинул её к себе коленом, даже не глядя вниз, и снова поднял глаза на площадь.
Служебный проход позади них был завален ящиками из-под светового оборудования. Слева, у металлической фермы, двое рабочих курили под табличкой «Курение запрещено» и ругались шёпотом, чтобы не попасться начальству. Один из них, широколицый, в оранжевом жилете поверх ватника, заметил Игната и кивнул ему.
— Эй, доктор, ты свою девчонку прямо сюда притащил, что ли?
Игнат повернул голову.
— Смена закончилась.
— Закончилась, — передразнил тот. — А у нас никогда не заканчивается. Сейчас кульминация пройдёт, и опять потащим эти ледяные гробы в подсобку. Слушай, если начальник тебя увидит, скажет, что ты тут детский сад развёл.
— Не скажет.
— Почему это?
— Потому что занят.
Рабочий усмехнулся и сплюнул в снег.
— Вот за это тебя и не любят. Будто ты всем уже приговор выписал.
Второй, долговязый, с красным носом, хрипло засмеялся.
— А ты не лезь. Он у нас человек учёный. Руками такими рожу не бьют, такими режут.
Игнат не ответил. Варвара подняла на мужчин глаза.
— Он не режет людей, — сказала она строго. — Он чинит.
Широколицый рабочий неожиданно смутился, будто его поймали на грубости при старой учительнице.
— Ну, чинит так чинит. Я же без обиды.
— А вы всё равно говорите плохо, — заметила Варвара.
— Господи, слышишь, Федя, нас уже ребёнок судит, — сказал долговязый и рассмеялся громче прежнего. — Ладно, доктор, не серчай. Сегодня у всех нервы. Народу нагнали, будто царя встречаем.
Игнат только повёл плечом. Он не сердился. Злость была штукой шумной, а в нём давно остались вещи тише и тяжелее. Площадь дышала морозом, от сцены тянуло озоном, над толпой взлетали пробные лучи, и всякий раз, когда белый свет резко бил в глаза, у него непроизвольно дёргались пальцы. Это было не от страха перед яркостью. Свет резал иначе. Он вытаскивал из темноты старые комнаты, лампы операционной, холодный блеск инструментов, белую плитку, отцовские манжеты, строго застёгнутые у запястья.
Варвара потянула его за рукав.
— Папа, а ты видел маски?
Вдоль центрального прохода, возле павильона с глинтвейном и сладкой ватой, продавали прозрачные карнавальные маски из тонкого пластика, разрисованные блёстками под лёд. Они висели рядами и под электрическим светом казались стеклянными. Дети примеряли их, смеялись, задирали головы, а взрослые фотографировали, ловя на экранах хрупкий блеск чужих лиц.
— Видел, — сказал Игнат.
— Мне не надо.
— И не надо.
— Они холодные.
— Отсюда не видно.
— Видно. У той девочки нос красный, а маска блестит. Она неудобная.
Игнат коротко кивнул. Варвара всегда говорила так, будто спорила не с людьми, а с самим устройством вещей. Это ему и нравилось, и тревожило.
На площади становилось теснее. Сотрудники в светоотражающих жилетах раздвигали публику у переднего ряда, просили не заходить за линию, кто-то потерял ребёнка, кто-то искал мужа, кто-то уже ругался из-за пролитого на куртку напитка. Игнат видел, как толпа уплотняется, как медленно закрываются проходы, как легко в такой мороз и при таком свете человек перестаёт быть человеком и становится частью общего напора. Он переместился на полшага правее, чтобы между ним, Варварой и узким технологическим зазором у ледяной стены не осталось никого.
В этот момент у дальнего края скульптурного коридора раздался тонкий детский вскрик. Не визг, не истерика, а тот короткий острый звук, который вырывается в первую секунду, когда ребёнок ещё не понял, насколько больно, но уже увидел кровь. Игнат повернул голову сразу, без поиска, и увидел мальчика лет пяти у ледяного оленя. Мальчик отдёрнул ладонь, мать схватила его за плечо, и на прозрачном ребре скульптуры осталась тёмная полоска. Рана пришлась по основанию большого пальца — резаная, с ровным краем. Кровь пошла быстро, густо. Игнат сделал шаг прежде, чем кто-либо вокруг успел произнести хоть слово.
— Не двигай рукой, — сказал он уже на ходу.
Женщина обернулась к нему так резко, будто опасность исходила от него самого. Игнат остановился в двух шагах, увидел ткань её дорогой перчатки, на которую уже капало, заметил, как мальчик открывает рот для второго крика, как толпа ещё ничего не понимает.
— Прижмите сюда, — сказал Игнат и указал двумя пальцами на место выше раны. — Сильно. Не на сам разрез, а выше. Да. Теперь держите. Не мотайте кистью.
Женщина автоматически послушалась. У неё дрожали губы.
— У него пальцы целы. Нужно проверить сухожилие. Здесь есть медпункт?
Подбежала девушка-волонтёр в белом пуховике с красным крестом на повязке.