Страница 94 из 128
Шум взметнулся разом.
— Пошли!
— К воротам!
— Дави!
— Не жмись, не жмись, прёт же!
— Камни берите, камни!
— Сына моего за них резали. Теперь мой черёд.
Они двинулись не единым строем, а несколькими рваными потоками, толкая друг друга плечами. Одни вели, другие ещё боялись, третьи пошли только потому, что их поджали сзади. По земле застучали ступни. Кого-то уронили на колено. Он схватил горсть грязи, поднялся, закашлялся, побежал дальше. Из угла полетели два камня, ударились в ворота внутреннего прохода, отскочили.
На стене люди вздрогнули всем рядом. Несколько луков поднялись сразу. Начальник караула развернулся на полкорпуса, облизнул губы и крикнул уже не вниз, а своим:
— По ногам сперва. По передним. По кому скажу.
— Да какие ноги? Они толпой прут, — бросил рыжий.
— Тогда в грудь. Не дать к воротам. Не дать.
Другой, постарше, с седым пятном в бороде, перехватил древко копья и сипло сказал:
— А если снаружи сейчас ударят?
— Тем более не дать, дурень.
В шуме, в крике, в стуке о дерево, в скрипе натянутых тетив вдруг стало слышно, как рядом с клеткой кто-то быстро перебежал по настилу терема. Игнат поднял голову. В тумане над двором смутно обозначилось жёлтое пятно окна. Створка не открывалась, только свет стоял за мутной слюдяной пластиной и едва заметно дрожал. Потом в глубине мелькнула чья-то тень — маленькая, короткая, — и скрылась. Игнат смотрел всего миг, но этого хватило. Он сразу перевёл взгляд вниз, на двор, где уже с двух сторон поднималась смерть: снизу — как дурная толпа, сверху — как приказ, который вот-вот сорвётся в стрелы.
Старый древлянин уже вышел впереди остальных. В руках у него была выломанная жердь. Не копьё, не посох — просто тяжёлый шест с торчащим расколотым концом. Он шагал быстро для своих лет, но не бегом. Рядом с ним молодые суетились, оглядывались, что-то орали, толкались. Он один не мотал головой, не рвался без разбору. До ворот внутреннего прохода оставалось шагов десять, когда он поднял шест и крикнул на стену:
— Ну, бей. Чего ждёшь? Или рука трясётся?
Начальник караула втянул голову в плечи, словно удар пришёлся по нему. Он уже открыл рот, чтобы отдать команду. Тетивы дрогнули.
И тут Игнат в клетке рванулся вперёд так резко, что плечом ударился о прутья. Железо звякнуло. Несколько голов обернулись на этот звук. Он встал, распрямляясь не сразу: сперва на коленях, потом на ступнях, потом уже во весь рост, насколько позволяла крыша клетки. Верёвка на руках натянулась. Голос его сначала вышел низким, хриплым от долгого молчания, но сразу взял силу.
— Стоять.
Это слово ударило сверху вниз. Его не просили услышать. Его швырнули, как дубину.
Толпа дёрнулась, но не остановилась.
Игнат шагнул ещё ближе к прутьям и рявкнул уже так, что даже у стены кто-то вздрогнул:
— Стоять, сказал. Кто ещё шагнёт — сам себе могилу роет.
Старый древлянин обернулся. Не всем телом — только голову повернул и глаза поднял к клетке. Лицо у него не изменилось, но шаг он всё-таки придержал. Те, кто бежал рядом, налетели на него плечами.
— А ты молчи, клеточный, — бросил молодой косматый. — Тебе оттуда удобно.
Игнат даже не взглянул на него.
— Тебя не спрашивали. Ты рот открываешь, когда умный кончает.
Это было сказано ровно, без крика, и именно потому косматый смолк, будто его ударили не словом, а ладонью по зубам.
Игнат перевёл взгляд на старика и заговорил уже иначе. Слова его потяжелели, огрубели; в них пошли те древлянские обороты, что он успел наслушаться здесь — во дворе, в загонах, в драках, в ночном шёпоте. Он не говорил чисто, но говорил достаточно близко, чтобы толпа услышала в нём не чужого господского человека, а того, кто нарочно спускается в их речь.
— Ты ведёшь их не к выходу. Ты ведёшь их в пасть. Слышишь меня, старый?
Сзади кто-то пробормотал:
— По-нашему лопочет.
— Молчи ты.
Старый древлянин медленно повернулся к клетке всем телом.
— А ты кто такой, чтобы мне здесь рот затыкать? — спросил он. — Сидишь в железе. Сам не идёшь. Нас держишь.
Игнат вцепился пальцами в прутья так, что верёвка глубже впилась в кожу.
— Я тот, кто ещё видит дальше собственного носа. Я тот, кто вам уже говорил: там, за стеной, не боги ходят. Там жрать вышло.
Толпа загудела. Кто-то выругался. Кто-то отшатнулся на полшага, будто само слово могло коснуться.
— Пугать будешь? — крикнул рыжебородый раб из середины. — Нас уже продали, нас уже жгли, нас уже детей лишили. Чем ещё пугать?
— Тем, что умирают все одинаково, — отрезал Игнат. — И княжий, и полоняник, и дурак, который решил, будто тьма ему товарищ.
Начальник караула на стене не спешил с приказом. Стрелки держали луки натянутыми, но уже косились вниз не только на толпу, а и на клетку. Двор замер не целиком. Передние остановились, задние ещё давили, не понимая, отчего застыл ход. Возникла качка тел, ругань, чьи-то локти, короткий стон придавленного человека.
Старый древлянин подошёл ближе к клетке. До неё было шагов шесть. Он шёл медленно, тяжело ставя пятки. Шест волочился по грязи и чертил за собой борозду.
— Говори толком, — сказал он. — Не облаком. Толком. Что там ходит?
Игнат ответил сразу:
— Тварь. Не одна, может. Я её не славлю и не кланяюсь ей. Я видел, как она берёт. Ей нужен не царь и не холоп. Ей нужен всплеск. Страх, бег, ярость. Вы сейчас для неё как кровь на снегу. Ударите в ворота — она услышит. Они выстрелят — она услышит. Вы завоете — она придёт. И сюда зайдёт не через вас и не через них, а по всем сразу.
В загоне и у ворот стало так тихо, что слышно было, как наверху у одного лучника дрожит наконечник стрелы о край борта.
Старик сузил глаза.
— Ты это видел?
— Видел.
— Своими глазами?
— Своими.
— Когда?
— Довольно недавно, чтобы не врать вам сейчас.
Старик дёрнул щекой. Ему не понравилось, что не ответили прямо. Но он не отвернулся. И это уже значило, что он слушает.
Из глубины толпы донёсся сорванный голос, почти плачущий от злости:
— А нам что? Сидеть тут и ждать, пока нас сожрут по одному? Умный нашёлся.
Игнат мгновенно подхватил этот голос, как в драке хватают руку с ножом.
— Нет. Не ждать. Держать себя. Это труднее, чем ломать жерди. На это не всякий годен. Бежать — всякий дурень может. Замереть, когда тебя рвёт изнутри, — вот где мера.
Он обвёл глазами толпу. Смотрел не поверх голов, а в лица, одно за другим, грубо, без жалости, как считают людей перед делёжкой.
— Ты. С перебитой губой. Трясёшься весь — брось камень. Ты, белёсый, не верти башкой. Слушай сюда. Вы хотите дожить до света? Тогда рты закрыли и ноги в землю.
— А ты командир нам нашёлся, — огрызнулся кто-то, но уже тише.
— Нашёлся, — сказал Игнат. — Потому что ваш старый сейчас вёл вас на стрелы, а я вас ещё могу вытащить.
Старик резко вскинул шест.
— Я веду на свободу.
— Нет, — сказал Игнат.
Сказал просто. И в этом коротком слове оказалось больше тяжести, чем в прежнем крике.
— Нет. Ты ведёшь на резню во дворе. Глянь наверх, старый. Не глазами ярости, а как охотник глядит. У них луки уже наготове. Передних снимут сразу. Задние полезут по телам. Крик поднимется такой, что за стеной зашевелится всё, что там ждёт. Потом ворота дёрнутся, доски пойдут ходуном, и здесь уже никто не разберёт, кто пленник, кто дружинник. Девок, детей, раненых — всех перемешает.