Страница 95 из 128
Он не сказал ни слова о Варваре. Не поднял головы к окну. Но после этих слов на балконе что-то шевельнулось в тумане. Кто-то там был и слушал.
Старик смотрел на него долго. Шест у него сперва опустился на ладонь, потом — на грязь. Не капитуляция. Не согласие. Просто рука устала держать его навесу.
— И что же ты велишь, клеточный? — спросил он наконец, и в вопросе уже не было прямого презрения. Там была злая, тяжёлая потребность, которая всегда приходит после того, как человек понял: самому решать страшнее.
Игнат ответил сразу, не давая тишине распасться.
— Людей назад не гони. Поздно. Теперь слушай порядок. Передние — встали лицом ко мне. Не к воротам. Быстро. Камни вниз. Палки вниз. Кто не бросит, тот первым умрёт. Я не шучу.
Толпа шевельнулась с недоверием. Один камень действительно упал сразу. Потом второй. Потом кто-то замешкался.
— Не слышно, что ли? — рявкнул Игнат так, что у ближайших дёрнулись шеи. — Вниз всё.
Косматый молодой всё ещё держал обломок древка. Старик ударил по нему концом своего шеста. Дерево вывернулось из рук молодого и плюхнулось в грязь.
— Брось, сказано, — прохрипел старик, не глядя на него.
Это было первое открытое движение в сторону Игната, и толпа его почувствовала. Посыпалось чаще. Камни падали с разным звуком: мелкие шлёпались в жидкую грязь, тяжёлые стукались друг о друга. Одна палка задела чью-то голень, человек ойкнул, но поднимать её обратно не стал.
На стене начальник караула всё ещё держал руку поднятой. Он не понимал, что делает Игнат, и это злило его не меньше, чем сам бунт.
— Эй ты, в клетке! — крикнул он. — Ты мне тут что творишь?
Игнат даже не повернул головы.
— Свою шкуру тебе сохраняю, дурак. Молчи и не дёргай людей.
— Ты с кем говоришь?
— С тем, кто сейчас лук опустит, если не совсем пустой.
Сверху послышалось сдержанное, нервное ржание одного из дружинников. Начальник караула побагровел, но стрелять всё же не велел.
Игнат продолжал, уже быстро, отрывисто, в том ритме, которым берут толпу не убеждением, а темпом.
— Теперь слушать сюда. В ряд не выйдет — выйдет цепь. Руками друг за друга. Не за шею, не за одежду. За кисть. Крепко, но без ломки. Один ряд поперёк двора, между загоном и воротами. Старый, ты в середину. Ты тяжёлый. Тебя не сдвинут. Косматый — влево, у тебя дурь через руки выйдет. Белёсый с губой — вправо. Женщин назад. Кто кашляет кровью — к стене, сесть. Быстро.
— Зачем за руки? — буркнул кто-то.
— Затем, что одиночка паникует, а связка держит. Затем, что кто рванёт — соседа дёрнет и сам опомнится. Затем, что мне нужен не табун, а стена из вас самих. Понял?
Старик кивнул один раз. Потом повернулся к своим и заговорил уже своим голосом, хриплым, старым, но теперь направленным не на бунт, а на сбор.
— Слышали. Становись. Ты, хромой, не жмись. Ты, Глухарь, баб назад уводи. Не лапай — уводи. Пошевеливайся. Живо.
И тут обнаружилось главное: многие были рады, что им не надо самим решать, куда теперь девать поднявшийся в теле ужас. Они подчинялись грубо, неумело, спотыкаясь, ругаясь, но подчинялись. Один схватил соседа слишком высоко за предплечье, тот вывернулся.
— За кисть, сказали, осёл.
— Да я и взял.
— Это локоть, дурья башка.
— Сам ты локоть.
— Заткнись и держи.
Живая цепь не возникла сразу, красиво и ровно. Она собиралась мучительно. Люди путались, ломали строй, кто-то пытался отойти назад, кто-то, наоборот, лез вперёд, боясь стоять ближе к стене. Игнат видел это и давил голосом.
— Не жмитесь кучей. Расстояние — рука в руку. Вот так. Ты, короткий, шаг влево. Ещё. Всё, стой. Не топчись. Дышать ровно. Не сопи, как бык перед ножом. Носом взял, ртом выпустил. Ещё раз.
Он показывал связанными руками короткое движение груди. Несколько человек повторили машинально. Туман возле них шевельнулся от выдохов. Паника не ушла. Она просто стала другой — менее бегущей, более ледяной.
Старый древлянин встал в середину цепи и сам первым протянул руку налево и направо. Соседи взялись. У него дрогнули пальцы, но он их не убрал. Взгляд его встретился с Игнатом. Там было всё сразу: злость, унижение от того, что пришлось слушать пленного в клетке, тяжесть прожитого, и ещё нечто трудное, почти стыдливое, — признание, что этот пленный сейчас прав.
— Если врёшь, — сказал он негромко, так что услышали только ближние, — я тебя сам зубами выгрызу из железа.
— Доживи сперва, — ответил Игнат.
На стене луки один за другим начали опускаться. Не по приказу, а потому, что внизу уже не было бегущей на приступ толпы, а был странный человеческий заслон: пленные, взявшиеся за руки посреди двора и стоявшие лицом не к стражникам, а вбок — то к клетке, то друг к другу. Начальник караула это видел и злился ещё сильнее, потому что происходящее ускользало из привычного порядка.
— Что за бесовщина, — пробормотал рыжий дружинник.
— Молчи, — огрызнулся начальник.
Но сам он уже говорил тише.
Игнат поднял голос к стене:
— Вы там тоже не геройствуйте. Никаких выкриков. Никаких ударов по щитам. Собак заткните, если живы ещё. Факелы ниже. Не махать. Стоять глухо.
— Ты мне тут приказчик, что ли? — бросил начальник караула, однако рукой всё же показал факельщику опустить свет ближе к борту.
Старший, седобородый, тихо сказал ему:
— А может, и не худо слушать. Глянь на людей. Они ж сами себя связали.
Начальник караула смолчал.
Двор медленно выравнивался. В загоне, который только что трещал и ревел, теперь стоял тяжёлый, неуверенный порядок. Женщины и подростки жались у дальних жердей. Кто-то тихо всхлипывал, закрыв рот ладонью. Один старик сидел на корточках и раскачивался, уперев лоб в сцепленные руки. У самой цепи молодой раб с разбитой губой дрожал так, что его пальцы скользили в ладони соседа.
— Не рви, — буркнул сосед. — Кисть мне не оторви.
— Я не рву.
— Рвёшь.
— Я мёрзну.
— Все мёрзнут.
— Ты зубами не стучи мне в ухо.
Это была уже не толпа, а люди, снова ставшие отдельными, и потому двор чуть отпустило.
Сверху туман на миг поредел, и на балконе терема стала видна фигура. Княгиня Ольга стояла под навесом, завернувшись в тёмный плащ. Рядом с ней было двое — один чуть позади, высокий, в шлеме, другой ниже, со светильником в руке. Ольга не кричала, не окликала, не делала знаков. Она просто смотрела вниз. Лицо её отсюда видно было плохо, но неподвижность различалась даже сквозь туман: не женская испуганная недвижность, а внимательная, расчётливая.
Игнат заметил её не сразу. Когда заметил, вида не подал. Он продолжал работать голосом, уже не рявкая, а удерживая.
— Теперь слушайте все. Кто услышит снаружи вой — не рвётся. Кто увидит свет — не орёт. Кто почувствует, что руки мокрые и сердце скачет, — говорит соседу: держи. Не богов ждёте. Не избавления. Ждёте, пока рассвет хоть немного станет настоящим. До тех пор живёте тихо. Это ясно?
— А если ворота падут? — спросил кто-то.
— Тогда будет другое. Тогда я скажу другое, если жив буду. А пока делаете это.
— А если ты не жив будешь?
— Тогда делай то, что уже услышал, и не умничай.
Старый древлянин медленно оглянулся на своих.
— Слышали. Я дважды не повторяю.