Страница 9 из 128
Торжище гудело вокруг. Это был не просто рынок. Это было огромное, грязное, шумное скопление людей, товаров, скота, навоза, тряпья, рыбы, железа и чужих тел. Над рядами висел пар от дыхания, дымили очаги, ревели животные, торговцы орали каждый своё, дети сновали между ног, собаки дрались за потроха. И посреди этого конвой выгружал пленников как часть обычного утреннего дела.
Но стоило Игнату подняться, как внимание толпы пошло не на древлян, а на него. Он был слишком чужим. Его куртка, джинсы, кроссовки, молния, швы, ткань, даже посадка одежды на теле — всё это здесь было почти непристойной диковиной. Люди вытягивали шеи, лезли ближе, тыкали пальцами, смеялись, переговаривались.
— Глянь, как обшит.
— Ткань-то какая, ровная.
— Не то сарацин, не то лях.
— Да какой лях. Ты сапоги его видал?
— Это не сапоги. Это бесовщина.
Один мальчишка, слишком любопытный и слишком смелый, подошёл ближе всех и кинул в Игната ком грязи. Ком ударил в грудь и размазался по куртке. Толпа сразу оживилась, кто-то хохотнул, кто-то подхватил. Второй комок попал в плечо. Кусок мелкого камня чиркнул по скуле. Конвоиры не только не остановили это, а, напротив, чуть расступились, давая людям насмотреться.
— Стой смирно, диво заморское, — сказал молодой дружинник, толкнув его древком в спину. — Пущай люд глядит.
Игнат выпрямился. Он не стал закрывать лицо, не стал уклоняться, хотя в него летели грязь, щепки, один раз даже гнилой огрызок. Он стоял, качаясь не от унижения, а от удара в затылок и от слабости, и только взгляд его двигался, собирая всё подряд: прилавки, навесы, стражу у помоста, расположение проходов, число конвоиров, оружие у каждого, лица тех, кто решает, и тех, кто просто пришёл поглазеть.
Тогда вперёд протолкался человек, не похожий на дружинника. Он был толстоват, но не мягок, в хорошей шерстяной одежде, подпоясанной широким ремнём, в тёмной шапке, с аккуратно подстриженной бородой и глазами, которые бегали быстро, цепко, без всякого стыда. У него на пальце блестело кольцо, а на сапогах почти не было грязи. Он не кричал, не махал руками. Просто подошёл, оглядел Игната с ног до головы и поморщился, как человек, увидевший не человека, а редкий товар с непонятным устройством.
— Этот тот самый? — спросил он у десятника.
— Тот.
— Живуч.
— Слишком.
Торговец шагнул ближе и приподнял край Игнатовой куртки двумя пальцами.
— Чудная работа. Не сукно. Не кожа. Не лён. Откуда ты его взял, мил человек?
Игнат посмотрел на него молча.
— Не говорит, — заметил торговец.
— Говорит, да не по-нашему, — сказал молодой дружинник.
— По-вашему поймёт, когда ремнём дать, — вставил кто-то из толпы.
Торговец усмехнулся уголком рта, но общего веселья не разделил. Он был деловит.
— Развязать. Поставить на помост. Поглядим, что за зверь.
— Он княжий, — напомнил десятник.
— А я продаю княжье и не путаю одно с другим, — ответил торговец уже суше. — Осмотр нужен всякому. Или ты цену без зубов ставишь?
Десятник коротко подумал и махнул рукой. Игнату разрезали верёвку на ногах, но руки оставили связанными. Потом толчками погнали к низкому деревянному помосту, на котором уже стояли двое древлян-пленников. Один был совсем мальчик — худой, дрожащий, — другой широкоплечий мужчина лет сорока с запёкшейся кровью на губах. Оба стояли с опущенными глазами. Игната поставили рядом, и толпа загудела ещё сильнее.
— Этого первым, — сказал торговец. — Пока не осоловел.
Эти слова, деловые, лишённые злобы и потому особенно мерзкие, сработали точнее удара. Игнат знал такой тон. Не буквально этот, не в этом веке, но суть была знакома. Тем же спокойствием говорят в приёмке колонии, когда решают, в какой строй поставить новоприбывшего, кому сначала в баню, кому на осмотр, кому в изолятор. И в голосе нет ненависти, потому что ненависть требует признания в другом человеке человека, а здесь перед ними уже не человек, а единица.
Память открылась не картиной, а звуком.
— Следующий. Фамилия. Год рождения. Раздеться полностью. Вещи на стол.
Приёмный покой колонии строгого режима был серый, бетонный, сырой. Лампы там светили в лицо, пол был мокрый после хлорки, а надзиратель, читавший фамилии, делал это так, будто перебирал не людей, а мешки. Игнат тогда тоже стоял среди других, только на нём были ещё остатки нормальной одежды, а впереди была раздевалка, обыск, крик, голое унижение под равнодушными глазами.
Здесь был не бетон, а дерево. Не лампы, а зимний дневной свет и дым. Не надзиратели в форме, а дружинники и торговец. Но в устройстве процедуры не было ни малейшей разницы.
— Раздевай, — сказал торговец, не повышая голоса.
Игнат не двинулся.
Молодой дружинник сразу оживился.
— Слыхал? Или тебе помочь?
Он рванул молнию куртки так грубо, что та заела на середине, треснула, и ткань пришлось срывать почти силой. Куртка полетела на доски. За ней — свитер. Один из конвоиров сорвал с Игната футболку, не сразу поняв, где у неё ворот, где шов. Толпа гудела, женщины вперёд не лезли, но смотрели не меньше мужчин. Кто-то свистнул. Кто-то захохотал при виде странного пояса джинсов и застёжки.
— Ножа не прячет, — бросил кто-то.
— А ты погоди, в штанах у такого всё может быть.
Игната ударили кулаком в живот, чтобы согнулся. Пока он ловил воздух, стянули джинсы. Кроссовки сняли по одной, с руганью, не сразу разобравшись со шнурками. Потом сорвали носки. Через несколько секунд он стоял на деревянном помосте голый, связанный, в холодном воздухе чужого города, среди рыночного рёва и тысяч глаз. Ветер обжёг мокрую от грязи и крови кожу так резко, что мышцы сами хотели сжаться, но он не дал им этого.
Торговец подошёл ближе, осматривая его как лошадь. На лице у него было профессиональное внимание.
— Телом крепок, — сказал он. — Жирка нет. Руки жилистые. Рубцов много. Не пахарь. Не холоп. И не купец. Гляди, какие пальцы.
Он взял Игната за левую кисть, повернул её вверх ладонью. Толпа, не видя, подалась ближе.
— Пальцы длинные. Не мозолистые, как у кузнеца, но и не мягкие. Работа тонкая была. А теперь, видно, и иная случалась.
— Он мне троих покалечил, — отрезал десятник.
— Это в цену идёт, — спокойно ответил торговец. — И в ущерб тоже. Смотря кому отдавать.
Он оттянул Игнату губу большим пальцем.
— Рот открой.
Игнат не открыл.
Тогда молодой дружинник, уже начавший получать удовольствие от дела, схватил его за челюсть и с силой вдавил пальцы в щёки. Другой ткнул костяшкой под подбородок. Челюсть разжалась. Торговец заглянул внутрь, как ветеринар.
— Зубы целы. Один сколот с краю. Не старик. Годен.
— Я тебе говорил, годен, — сказал десятник. — Только не продать его, говорю же. Княгиня велела везти.
— Велела везти, а не не смотреть, — мягко напомнил торговец и склонился к шраму у рёбер. — Это чем?
— Ножом, — хмыкнул молодой.
— Ты был там, что ли?
— По виду ножом.
— По виду и саблей могло.
Они говорили о нём в третьем лице, при нём, рядом с ним, не понижая голоса, словно он уже перестал быть участником происходящего. На помосте под босыми ступнями дерево было холодным. По коже шёл мелкий морозный озноб. Где-то справа ревел бык. Где-то сзади торговка рыбой ругалась из-за украденного куска. Жизнь рынка не остановилась из-за одной человеческой наготы. В этом было особенное унижение.