Страница 10 из 128
Память вернулась уже яснее.
— Руки в стороны. Ноги шире. Ниже смотри. Не ёрзай.
В приёмке колонии его тоже ставили голым под взгляды таких же деловых мужчин. Один проверял зубы, другой записывал шрамы, третий, не глядя в глаза, перечислял особенности тела так, словно составлял опись повреждённого оборудования. Тогда один молодой прапорщик, слишком весёлый для своей смены, тоже пробовал шутить.
— Умник, значит. Руки докторские. Ничего, тут быстро под рабочие станут.
Игнат тогда тоже молчал. И теперь молчал.
Торговец ощупал плечо, грудь, мышцы бедра. Не жадно, не с издевательским интересом, а с ремесленным. Это было хуже. Он обошёл вокруг, присел, проверил колени, заставил повернуться боком, потом спиной. Увидел след свежего удара на затылке, присвистнул.
— Оглушали.
— Иначе не взять, — отозвался десятник.
— Этот опасен.
— Этот уже вязан.
— Вязаный всякий смиренен, — сказал торговец и вдруг резко ударил Игната плетью поперёк спины.
Удар был не тяжкий, не для увечья, а именно для проверки — на вздрагивание, на ругань, на крик. Полоса боли вспыхнула мгновенно и легла поверх холодного воздуха, поверх ноющего затылка, поверх общей слабости. Игнат не шелохнулся. Только дыхание у него на одну долю стало глубже, а потом опять выровнялось.
Толпа это заметила.
— Не вскрикнул.
— Глухой, что ли?
— Бесов сын.
— Может, колдун.
Торговец нахмурился. Он ударил второй раз, уже пониже, сильнее. Древлянский мальчик на другом конце помоста вздрогнул всем телом от одного звука, а Игнат стоял как стоял, с пустым неподвижным взглядом, направленным куда-то поверх голов, поверх навесов, поверх этого рынка, как будто всё происходило не с ним.
Это не было чудом. Это была выработанная техника, доведённая до уровня мышечного навыка. В карцере, в долгих одиночных наказаниях, после побоев, при шмоне и в бане, когда любое движение работало против тебя, он научился уходить из тела не мистикой, а дисциплиной. Дыхание опускалось ниже. Сердце замедлялось. Мышцы переставали отвечать на обиду. Лицо пустело. Взгляд стекленел. Человек исчезал, оставалась только оболочка, которую можно бить, осматривать, тащить, клеймить. Нулевой объект. Вещь без реакции. Он включил это состояние так же, как другой человек включает замок.
И чем дольше он не реагировал, тем сильнее нервничали окружающие.
— Слышь, он и правда нечист, — пробормотал кто-то в толпе.
— Нечистый бы плеть чуял.
— А может, в нём мертвяк сидит.
— Заткнись, дура.
Торговец перестал бить. Он отошёл на шаг и посмотрел уже без прежней уверенности. Для торговли спокойный товар лучше бешеного, однако спокойствие Игната оказалось не тем, что покупают с лёгким сердцем. Оно было слишком сухое, слишком безжизненное.
— Не по нраву мне этот взгляд, — сказал торговец. — Как сквозь тебя идёт.
— Я ж говорил, дивный, — почти с удовольствием заметил молодой дружинник.
— Ты всё дивный да дивный, — зло одёрнул его десятник. — Я тебе сейчас самому диво устрою.
Седой древлянин, стоявший на краю телеги и уже ждавший своей очереди на осмотр, неожиданно сказал громко, так, чтобы слышали вокруг:
— Он не бес. Он беда ваша.
Его тут же ударили древком под рёбра. Старик согнулся, но не упал. Игнат на секунду перевёл взгляд на него, и только эта короткая перемена выдала, что внутри у него ещё что-то живое есть.
Торговец это заметил.
— Ага, — произнёс он уже тише. — Не пустой. Просто держится.
— Держится, — повторил десятник. — А теперь довольно. Сказано было: княжье.
Он вышел вперёд к самому краю помоста, повернулся к толпе и рявкнул таким голосом, что перекрыл даже рыночный гул поблизости:
— Слушайте. Этот не в торг. По праву княгини Ольги идёт он в княжий дом. Кто рот разинет на цену, тому я этот рот железом закрою.
Люди загудели. Кто-то недовольно, кто-то — с ещё большим интересом.
— Чем же он ей люб?
— Видом своим, что ли.
— Княгине всякое диво в пользу.
— Может, в тереме держать станет.
— Может, на потеху.
— Может, на пытку.
Торговец не спорил. Он быстро принял решение и махнул рукой подручному, стоявшему у железного жаровища.
— Коли княжий, ставь знак. Чтоб после не спутали.
Подручный, широкоплечий человек с обожжёнными кистями и тупым лицом, молча нагнулся к углям. Там, в жаровне, среди краснеющих поленьев и углей уже лежало железо на длинной рукояти. Он поддел его крюком. Металл вышел из жара тёмно-красный, потом на воздухе стал ярче. Толпа мгновенно притихла ближе к помосту. Даже те, кто не хотел смотреть, всё равно смотрели.
Игнат увидел клеймо и понял его назначение раньше, чем кто-либо успел его повернуть. Он не рванулся. Только плечи сами напряглись на долю секунды, и тут же он заставил их опуститься. В колонии на теле уже пытались писать власть. Там это делалось не всегда официально, но суть была та же. Здесь власть была честнее. Она не скрывала, что метит собственность.
— Держи его, — сказал подручный.
Двое дружинников подошли сзади. Один упёр ладонь между лопаток, другой взял за плечо. Молодой дружинник уже тянулся помочь с явным усердием.
— Куда ставить? — спросил подручный.
— На спину, повыше, — ответил торговец. — Чтоб видно было.
— Правее, — вмешался десятник. — Слева рубцы. Знак смазанный выйдет.
Разговор этот был настолько будничным, что несколько человек в толпе нервно засмеялись. Игнат стоял голый, удерживаемый чужими руками, и ждал железа. Он заранее выровнял вдох и выдох. Раз, два. Короткий вдох через нос, длинный выдох. Раз, два. Сердце, которое и без того било тяжело после побоев и жажды, он опускал ниже силой привычки. Он не смотрел на железо. Он смотрел поверх площади.
И тогда он увидел Варвару.
Она стояла не близко, у края торжища, возле двух женщин и одного пожилого слуги с палкой. На ней уже не было синего комбинезона. Её переодели в простую светлую рубаху, слишком длинную, чужую. Волосы были распущены, спутаны. Шапки не было. Лицо — бледное, почти белое. Она стояла как вкопанная среди людского движения, такая маленькая на фоне рынка, и смотрела только на него. Не на толпу, не на железо, не на конвой — только на него.
Игнат не изменил лица. Но взгляд его, стеклянный и неподвижный, на миг стал живым.
Варвара сделала шаг вперёд.
— Папа.
Голос её утонул в шуме, но он прочитал это по губам.
Она дёрнулась ещё раз, уже быстрее, и пошла бы к помосту, если бы одна из женщин, дородная, с жёстким ртом и тёмным платком на голове, не перехватила её поперёк плеч. Варвара рванулась из этого захвата всем телом.
— Папа.
Женщина что-то зло бросила ей в ухо и потянула назад. Варвара запнулась, едва не упала, но всё равно не отрывала глаз от помоста.
В этот момент железо приложили.
Клеймо вошло в кожу с шипением, коротким и страшным, как если бы вода упала на раскалённый нож. Боль была не плетью, не ударом, не ножом. Она была шире и чище, она не входила в одно место, а будто разом раскрывала тело от плеча до груди. Запах палёной плоти смешался с рыночной вонью так быстро, что толпа ахнула почти единым выдохом. Один древлянский пленник зажмурился. Молодой дружинник ждал крика.