Страница 11 из 128
Игнат не закричал.
Его спина судорожно свелась под чужой ладонью, пальцы на босых ногах вцепились в доски, нижняя челюсть напряглась так, что на скулах заходили желваки, но ни звука он не издал. Только выдох вышел сквозь зубы длиннее прежнего. Подручный, державший железо, сам дрогнул от этого молчания и убрал клеймо раньше, чем собирался.
— Пресвятая... — вырвалось у какой-то бабы в толпе.
— Не человек.
— Не ори, дура.
— Да я не ору.
Подручный, сбитый с толку, уронил рукоять железа слишком резко. Клеймо звякнуло о край жаровни. Он посмотрел на Игната почти с обидой, как будто жертва нарушила привычный порядок действия.
— Чуял ведь, — пробормотал он. — А молчит.
— Я же сказал, дивный, — не удержался молодой.
Десятник обернулся к нему с такой ненавистью, будто сейчас ударит.
— Ещё слово, и я тебя самого калёным трону.
Молодой умолк.
Толпа уже не хохотала. Теперь в ней шептались. Шёпот шёл волнами, расползался от ближних рядов к дальним.
— Одержим.
— Колдун.
— Мёртвый внутри.
— А княгиня таких и любит.
— Молчи, баба.
Игната быстро спихнули с помоста. Не из уважения и не из страха, а потому, что дело надо было заканчивать. На голую спину плеснули чем-то резким — не водой, а, кажется, кислой брагой или уксусной жижей. От этого ожог вспыхнул второй болью, грубой, рваной, и тело опять захотело дёрнуться, но он удержал даже это.
— Одевай его во что ни есть, — бросил торговец. — И уводи. На людях держать долго не стану.
— В цепь его, — сказал десятник. — Руки вперёд. Чтоб видел, куда идёт, а то свалится.
— Он и так свалится, — буркнул подручный.
Ему бросили какую-то грубую рубаху, старую, жёсткую от стирок и чужого пота. Натягивали её через голову так неосторожно, что ткань прошлась прямо по свежему клейму. На секунду перед глазами у Игната всё потемнело, но он устоял.
Когда ему выворачивали руки вперёд для новой верёвки, он снова увидел Варвару. Женщина в платке уже тянула её прочь, туда, где за торгом начинался подъём к княжьему двору. Рядом шёл слуга, а позади ещё двое из теремной челяди. Варвара упиралась. Маленькими шагами, всем телом назад, но её тащили уверенно, привычно. Она обернулась в последний раз. Глаза у неё были огромные, сухие от потрясения, и только рот дрожал.
— Папа.
Теперь он услышал.
И вот тогда, впервые с момента на берегу, Игнат дёрнулся не от удара и не от боли. Он рванулся вперёд так резко, что двое дружинников, вязавших ему руки, не удержали верёвку с первого раза. Молодой отскочил.
— Гляди, ожил.
Десятник врезал Игнату кулаком под рёбра, потом древком по бедру.
— Стоять.
Игнат не ответил, не закричал, но голова его повернулась в сторону Варвары с такой силой, будто он хотел вырвать себе шею. Женщина в платке заметила это и, уже не церемонясь, схватила девочку за затылок, пригнула и потащила быстрее. Варвара запнулась, босые ноги мелькнули в грязи, рубаха перекрутилась на плече. Через мгновение людской поток закрыл её почти целиком. Осталась видна только светлая спина рубахи, потом исчезла и она.
Игнат перестал рваться не потому, что смирился, а потому, что её уже не было видно.
Верёвку затянули на его запястьях. К железному кольцу, приделанному к борту другой телеги, его привязали вместе ещё с тремя пленниками. Теперь это были уже не древляне для продажи, а те, кого везли внутрь княжьего хозяйства — в работу, во двор, в распоряжение власти. Один из пленников, низкий, чернобородый, косился на Игната со смесью страха и уважения.
— Ты кто ж такой, — пробормотал он.
Игнат не повернул головы.
— Он тот, кого к княгине тащат, — ответил за него другой, беззубый, мрачно. — Нам с таким рядом молчать лучше.
— Да я и молчу.
— Вот и молчи.
Конвоиры грузились быстро. Для них это был обычный рабочий день. Кто-то считал головы, кто-то спорил из-за недоплаченной доли, кто-то пил прямо из ковша. Торговец уже переключился на других пленных. На том же помосте раздели древлянского мальчишку. Толпа опять зашевелилась в своём привычном ритме. Чужое унижение быстро приедается, если рядом уже готовят следующее.
Телега, к которой был привязан Игнат, дёрнулась и тронулась с места. Он пошёл вместе с ней не сразу, сначала сделал только два коротких шага, привыкая к новому натяжению верёвки. Рубаха липла к спине, где под грубой тканью пульсировало свежее клеймо. Каждый шаг отзывался там жаром. На затылке тяжело стучала кровь. Во рту стоял привкус железа. Но всё это отступало перед тем пустым местом в поле зрения, где секунду назад была Варвара.
Киев шёл вокруг них своим ходом. Люди уступали дорогу повозке и тут же возвращались к торгу, к брани, к купле, к своей дрянной и живой городской жизни. Над всем этим поднимался дым. Слева показалась улица, ведущая вверх, к укреплениям. Туда и поворачивал княжий конвой.
Игнат шёл молча, с опущенной головой, связанный, в чужой рубахе, с ожогом на спине и верёвкой на руках. Сзади на этой спине, под тканью, уже темнел знак новой власти. Перед ним была дорога в ещё одно заключение, и никто на этой улице не видел в нём человека, кроме, может быть, тех немногих, кто успел испугаться его молчания на помосте.
Телега скрипела вперёд. Верёвка тянула. Конвоир лениво подгонял пленных древком.
Игнат шёл, и над его сгорбленными плечами, под серым городским небом, уже не было почти ничего от прежней жизни, кроме того упрямого, страшно трезвого движения внутри, которое не дало ему закричать, когда железо вошло в кожу, и не давало теперь упасть, хотя всё вокруг именно этого и ждало.