Страница 12 из 128
Глава 4. Нулевой объект
Княжий двор встретил его не криком и не шумом торжища, а другой, более тяжёлой жизнью, где всё было теснее, темнее и злее. Пока телега ползла под внутренние стены, свет уже заметно редел. День стягивался к сумеркам. Над двором висел дым от очагов. Пахло лошадиным потом, мокрой древесиной, кислой брагой, навозом, старыми тряпками и той сыростью, которая живёт в больших деревянных постройках, если в них много зим, много людей и мало чистого воздуха. По настилам сновали слуги с вёдрами, мешками, кадками. Кто-то нёс дрова, кто-то тащил ощипанную птицу, кто-то ругался вполголоса из-за пролитой похлёбки. Игната в этой суете не встречали как особую добычу. Его просто довезли туда, где уже решали, куда девать опасное имущество.
Сначала он увидел клетку и только потом понял, что это именно она. Сооружение стояло у внутренней стены, на отшибе, не возле хлева, но и не возле главного крыльца. Толстые брёвна были вкопаны и сбиты так плотно, что между ними проходила только рука ребёнка. Дерево потемнело от времени, снизу местами было обгрызено и вытерто, будто внутри когда-то и правда держали зверя, который бился мордой о сруб. На двери висел тяжёлый железный засов. Пол внутри был не настилом, а утоптанной, кое-где подбитой досками землёй, заваленной соломой, почерневшей от сырости и старого помёта. В одном углу шуршало что-то мелкое. В другом темнело пятно засохшей блевоты или крови — уже не разобрать. Эта клетка не была сделана для исправления. Только для хранения.
— Сюда его, — сказал десятник.
— В звериную, что ли? — переспросил молодой дружинник, и в голосе его было странное удовольствие, будто ему нравилось само соседство слов «человек» и «звериная».
— А куда ещё? В избу с таким не лягут.
— Он и тут не один будет. Крысы ему товарищи.
— Тебе бы туда на ночь, — хмуро бросил один из старших стражников, стоявших уже во дворе. — Ты бы поплясал.
— А я, старший, не чудной и не княжий.
— Зато дурной, — ответили ему.
Игната стащили с телеги, отвязали от общего кольца и, не давая опомниться, повели короткими толчками через двор. На нём опять была его собственная одежда, та самая, которая на торжище вызвала больше шума, чем его спина под клеймом. По приказу десятника её вернули не из жалости и не ради удобства, а потому, что диковина сама по себе считалась частью ценности. Куртка была разорвана у ворота и рукава, свитер скомкан, джинсы жёсткие от засохшей грязи. Ткань на плече липла к ожогу, и потому всякое движение отдавалось вверх по шее и в челюсть. Один кроссовок остался его, второй дали чужой, потёртый, меньшего размера, и он уже натёр пятку. Но даже в этом виде Игнат на дворе выделялся так, будто его не просто поймали, а вынули из чужого сна.
У клетки его остановили. Один стражник, пожилой, с седой щетиной, подошёл ближе, не торопясь, оглядел лицо, шрам на скуле, спутанные волосы, верёвку на руках, потом — одежду, и только после этого — спину, по которой под тканью уже проступало жёсткое багровое воспаление от клейма.
— Этот и есть, — сказал он. — Который на торгу молчал.
— Этот, — ответил десятник.
— Не любит он у вас кричать.
— Он и на берегу не любил. Только людей ломать любит.
Старший стражник посмотрел на Игната внимательнее.
— Людей многие ломать любят. Не всякий потом так стоит.
Десятник коротко усмехнулся.
— Вот и постой теперь возле него, коли любопытен.
— Я не любопытен. Я старый. Мне положено заранее чуять дурное.
Пока они говорили, дверцу клетки открыли. Железо скрипнуло так, будто его не смазывали годами. Изнутри ударил воздух — тяжёлый, затхлый, почти животный. Игната толкнули в спину. Он вошёл, не споткнувшись, хотя земля под ногами была неровной, влажной, вбитой сапогами и лапами. Когда он переступил порог, сзади тут же загремел засов. Это был короткий, глухой, окончательный звук.
Он не подошёл к двери. Не схватился за брёвна. Не начал проверять замок с той поспешной надеждой, которая всегда смешна наблюдателям и всегда унижает пленника. Он остановился на середине клетки, чуть развернул корпус, чтобы видеть и факелы снаружи, и тёмный дальний угол, и только после этого опустился на корточки. Движение было скупое, расчётливое. Первой работала не злость, а оценка: толщина брёвен, высота, шаг между стойками, положение засова, угол зрения караульных, тень от соседнего навеса, расстояние до стены, откуда не увидят руку, если двигаться низко. На побег это не складывалось. Пока что ни на что не складывалось, кроме вывода, что руками отсюда не вырваться.
Мимо клетки шли люди. Две девки с коромыслами мельком глянули внутрь и тут же отвернулись. Мальчишка-слуга, нёсший охапку щепы, замедлил шаг, чтобы рассмотреть диковинную куртку, но сразу получил окрик и побежал дальше. Повар с жирными рукавами и распаренным лицом вообще не посмотрел. Для них клетка была частью двора, как колода, как сарай, как яма для помоев. Внутри мог сидеть медведь, разбойник, древлянин или человек в неведомых штанах — хозяйственный ход от этого не менялся.
Игнат медленно сел на грязную солому. Сначала просто сел, вытянув ноги и опершись спиной о бревно. Потом подтянул одну ногу, потом вторую. Рубцы на боку, ушибы, стянутая кожа на спине, клеймо, разбитый затылок — всё это сразу заявило о себе по отдельности. Боль не была цельной. Она жила в теле разными местами и разным характером: затылок бил тупо, плечо ныло, ожог под курткой жёг и пульсировал, рёбра отзывались при вдохе, пересохшее горло царапало. Но у боли была и полезная сторона. Пока она распределялась по телу, сознание не расползалось.
Снаружи у клетки задержались двое молодых стражников. Один был тот самый, узколицый, уже знакомый по берегу и торжищу. Второй — курносый, рыжеватый, с редкой бородой и весёлой наглостью скучающего караульного.
— Эй, диво, — сказал рыжеватый и присел у двери. — Что, и тут не скажешь ничего?
Игнат не повернул головы.
— Говорят, ты слова наши не берёшь, — продолжал рыжеватый. — А я думаю, всё ты берёшь. Просто спесь велика.
— Или ума нет, — вставил узколицый.
— Да нет, ум есть. Видал, как он на торгу стоял. Глупый бы давно рыдал.
— А я бы поглядел, как он ныне зарыдает.
Рыжеватый оглянулся, поднял с земли обглоданную кость, оставшуюся от чьей-то трапезы, и швырнул её между брёвнами к Игнатовым ногам. Кость шлёпнулась в солому, перевернулась и осталась белеть между чёрных пятен.
— На, зверь, — сказал он. — Жри.
Игнат даже не опустил глаз.
— Не голоден, — заметил рыжеватый.
— Или гордый, — сказал узколицый. — Ничего, ночью гордость проходит.
Он поднял копьё и, не входя слишком близко, просунул наконечник между брёвнами. Остриё ткнуло в голень, неглубоко, проверочно. Укол пришёлся в мягкое место под коленом. Игнат только чуть переставил ногу, чтобы металл скользнул мимо, и снова замер.
— Гляди-ка, — сказал рыжеватый. — Не ревёт.
— Мало ткнул.
Узколицый ткнул снова, уже ниже, в икру. На этот раз наконечник оцарапал кожу и оставил тонкую красную черту. Игнат поднял на него взгляд. Взгляд был сухой, пустой, как у человека, который видит не лицо, а направление движения. Узколицый непроизвольно отпрянул, хотя сам этого не хотел.
— Что, страшно? — сразу заметил рыжеватый.
— Мне? От него? Да ты пьян.
— Я трезв. Просто ты копьём тычешь, а он на тебя так смотрит, будто уже знает, где тебя резать.