Страница 13 из 128
— Не резать, — буркнул узколицый, задетый этим замечанием. — Ломать.
И опять ткнул, теперь в бок, через разорванную ткань куртки. Остриё попало ближе к ожогу, и боль вспыхнула резко, до потемнения под веками. Игнат медленно отвёл плечо назад, чтобы не давать железу входить глубже, и снова замер. Ни шипения, ни ругательства, ни той инстинктивной защиты, которой ждали снаружи, не последовало.
— Чего он не лезет, — с досадой сказал рыжеватый. — Я бы на его месте давно тебе древко отнял.
— Он связан был да избит, — огрызнулся узколицый. — А то бы и отнял, небось.
— Связан был. А теперь нет.
Эти слова повисли между ними неприятно. Оба посмотрели на клетку уже не как на шутку, а как на место, где можно недосмотреть опасность.
Игнат тем временем сделал то, что раздражало людей сильнее любого оскала. Он перестал быть участником их игры. Медленно, не показывая намерения и не глядя ни на одного из них, подтянул ноги к себе, скрестил их на грязной соломе и сел прямо, уже не опираясь спиной на бревно. Руки положил на колени. Подбородок чуть опустил. Глаза закрыл.
Для людей во дворе это было не просто странно. Это было непонятно до суеверного отвращения. Так не сидели ни пленники, ни звери, ни пьяные, ни больные. Поза была слишком собранной, слишком спокойной и при этом не служила ни отдыху, ни молитве в том виде, к которому они привыкли.
— Чего он делает? — спросил рыжеватый уже тише.
— Бес знает.
— Молится.
— Так не молятся.
— А как?
— Не так.
Узколицый ещё раз ткнул копьём, теперь скорее от тревоги, чем от злобы. Наконечник задел бедро. Игнат не открыл глаз.
— Слышь, — уже сердито сказал узколицый. — Ты живой там?
Никакого ответа не было.
— А ну, дивный.
Он ткнул сильнее. Игнат только чуть глубже выдохнул. Дыхание его стало таким ровным и тихим, что со стороны могло показаться: человек заснул сидя или вовсе ушёл куда-то, куда копьё не достаёт.
Эта неподвижность работала на нервы. Сначала двое молодых ещё посмеивались, переглядывались, изображали храбрость, но с каждым молчаливым мгновением смешного становилось меньше. Во дворе между тем стемнело окончательно. За пределами клетки зажгли факелы, и от их света на земле легли длинные зыбкие полосы. Брёвна отбрасывали решётчатые тени прямо на лицо Игната, и эти тени делали его сидящую фигуру ещё более нечеловечески спокойной.
Подошёл старший стражник с сединой у висков. Посмотрел, как узколицый шебуршит копьём между брёвнами, и коротко спросил:
— Чем заняты?
— Да глядим, жив ли, — ответил рыжеватый.
— Жив.
— Так он сидит как... — рыжеватый осёкся.
— Как кто?
— Как не знаю кто.
Старший молча шагнул ближе, присмотрелся к Игнату, потом неожиданно тоже протянул копьё, но не ткнул, а просто коснулся древком его плеча. Игнат слегка качнулся от этого касания, как любой живой человек, и снова замер.
— Жив, — повторил старший. — И слышит всё.
— Так чего ж не отвечает?
— А тебе он обязан?
— Да я ж не про обязан, — пробормотал рыжеватый. — Просто глядеть нехорошо.
Старший ещё немного постоял, потом тихо, не для всех, сказал:
— Без приказа княгини не трогать. Ни железом, ни ремнём, ни шуткой. Мне потом отвечать не хочется, если он и вправду с порчей.
Узколицый фыркнул, но не слишком уверенно.
— Какая ещё порча?
— Такая, от которой человек под калёным не орёт, — отрезал старший. — Ты видал. Я видал. Этого довольно.
— Да мало ли кто терпелив.
— Терпеливый после клейма рычит. А этот как в землю ушёл. Не трогать, сказал.
Молодые переглянулись. Ни один не хотел показаться трусом, но и спорить с седым напрямую тоже не хотел.
— А жрать ему? — спросил рыжеватый.
— Бросишь, если велят. Сам не суйся. Водой плеснёшь утром.
— А коли помрёт?
— Тогда тебе же и вынимать.
После этого разговоры у клетки стали тише. Люди по двору ещё ходили, служанки шептались, кто-то останавливался в двух шагах от клетки и быстро крестился или делал другой охранный знак, потом уходил. Дважды мимо прошли женщины из терема с корзинами белья. Одна шепнула другой:
— Тот самый, что на торгу не крикнул.
— Замолчи.
— Я видела своими глазами.
— А я не хочу видеть. От такого глаз дурной делается.
Они ушли быстрее, чем шли до этого.
Игнат сидел с закрытыми глазами и не менял позы. Снаружи это выглядело как колдовской покой. На деле в нём шла работа, тихая, тяжёлая, без всякой красивой тайны. Дыхание он сделал длиннее и реже. Вес тела распределил так, чтобы лишний раз не раздражать бок и спину. Боль от ожога перестала быть огнём, превратилась в пунктир, который можно было вести по краю внимания, не позволяя ему растечься на всё. Затылок бил, но уже не как молот, а как тупая деревянная колотушка. Сердце постепенно опускалось ниже. Он уходил в то состояние, которое когда-то спасало в штрафном изоляторе: тело остаётся здесь, а психика убирает из комнаты всё лишнее — крик, унижение, ожидание следующего удара, чужой голос. Нулевой объект. Вещь без требования к миру.
Часы шли по двору не звоном, а хозяйством. Сначала загнали последних лошадей. Потом вылили помои. Потом сторожа сменились у ворот. Потом откуда-то из женской половины донёсся плач ребёнка, короткий, быстро прерванный. Потом стало совсем темно, и только факелы трещали снаружи да крысы шуршали в соломе.
Холод пришёл исподволь. Днём тело ещё жило предыдущим движением, дракой, дорогой, унижением. Ночью всё это закончилось. Сквозь разодранную куртку и промокшие штанины холод вошёл без спроса: сначала в ступни, потом в кисти, потом под колени и в поясницу. Солома под ним была не сухая, а ледяная, напитанная старой сыростью. От дерева тянуло таким мёртвым холодом, что спина сама просила хоть на секунду опереться иначе, да было не на что.
Он не позволил себе дрожать долго. Первая дрожь всегда обманчива: кажется спасительной, но быстро выжигает остатки воды и сил. Игнат медленно вышел из прямой позы, не открывая глаз, свернулся плотнее, прижал локти к бокам, подтянул колени, опустил голову ниже. Потом начал то, что когда-то делал в карцере под бетонной сыростью: глубокие мышцы напрягались по кругу, почти незаметно, не руками и не плечами, а внутри корпуса, бёдер, живота, поясницы, и так же отпускались. Напряжение. Пауза. Отпускание. Снова напряжение. Со стороны это выглядело не как борьба с холодом, а как сон без сна.
Дважды за ночь к клетке подходили проверить, не умер ли он. Первый раз — рыжеватый, уже без шуток. Он долго стоял у двери, потом тихо позвал:
— Эй.
Игнат не ответил.
Рыжеватый ещё постоял, прислушался. Только по едва заметному движению плеч понял, что пленник дышит, и ушёл так тихо, словно боялся потревожить не сон, а что-то более опасное.
Второй раз пришёл узколицый, уже в середине ночи. Он шёл уверенно, но у самой клетки шаг его стал медленнее.
— Ты там? — сказал он негромко. — Не сдохни до приказа.
Помолчал и добавил, почти со злостью, чтобы не звучало как забота:
— А то зря возились.
И он тоже ушёл, не ткнув копьём.
Игнат дождался той поры, когда двор начинает засыпать не сразу и не целиком, а кусками. Громкие работы уже закончились. Служанки не бегали. Смена у ворот притихла. Храпнул кто-то в соседнем навесе. Факел у дальней стены начал потрескивать реже — значит, догорел до середины. В этот час даже настороженные люди верят, что опасность либо уже случилась, либо отложена до утра.