Страница 14 из 128
Тогда он открыл глаза.
Ночь за брёвнами была неровная, в пятнах света и темноты. Он не поднялся резко, не выдал себя суетой. Сначала просто выпрямился, посидел ещё немного, будто менял положение от онемения. Потом медленно опустил ладонь в солому. Пальцы пошли не наугад. Он ощупывал пол по малым квадратам, как когда-то исследовал ткани под скальпелем: осторожно, последовательно, без пропусков. Солома, мокрый комок, обломок щепы, кость мелкой птицы, затвердевший помёт, ещё щепа, доска, щель между доской и землёй.
Он работал обеими руками, хотя пальцы ещё не до конца слушались после верёвок и холода. Ногти быстро набились грязью. Один раз крыса пробежала у самого запястья, задев усами кожу, но он даже не отдёрнул руку. Важнее было другое: дерево клетки местами старое, неравномерно усевшее, кое-где разбухшее от сырости, кое-где, наоборот, подсохшее и выпустившее железо наружу.
На третьем обходе пальцы наткнулись на холодный жёсткий выступ у самого основания боковой доски. Не камень. Не кость. Металл. Игнат замер, прислушался. Снаружи никто не шёл. Тогда он сел ближе, заслонил находку корпусом и начал подцеплять её ногтем и краем обломанной щепки, найденной тут же. Металл держался крепко. Значит, это был не мусор, а гвоздь, когда-то вбитый не до конца или расшатавшийся от времени. Он тянул его не рывком, а покачиванием, по волоску, чтобы не скрипнуло дерево.
Работа заняла долго. Раз десять он замирал, когда во дворе слышались шаги, но всякий раз люди проходили мимо. Наконец железо поддалось. Из щели вышел короткий ржавый гвоздь, кривоватый, с расплющенной шляпкой и острой, пусть и съеденной ржавчиной, рабочей частью. В нормальном мире это был бы мусор. Здесь — первый ресурс.
Он очистил гвоздь о внутреннюю сторону свитера, медленно, без треска ткани, сдирая рыхлую ржавчину. Потом на секунду задержал его в ладони. Металл был холодный, шершавый, тяжелее, чем должен был казаться такой маленький предмет. После этого Игнат сунул его в рот и осторожно устроил за левой щекой. Острие легло вдоль десны. Было неприятно, металлический вкус сразу разошёлся по языку, но рот оставался последним местом, куда никто не полезет без особого повода.
Он снова сел как прежде, только уже не в ту демонстративно странную позу, а чуть свободнее, чтобы не выдать напряжения челюсти. Снаружи всё ещё было спокойно. Один стражник кашлянул у ворот. Где-то позвякнула упряжь. На соседнем крыльце открыли дверь, и на мгновение по двору прошёл тёплый жёлтый свет, потом опять стало сумрачно.
Теперь он слушал.
Сначала — шаги. Тяжёлые сапоги сторожа, лёгкие частые шаги мальчишки, осторожный бег служанки. Потом — голоса. В этой архаической речи он не понимал всего, но уже отделял главное от шелухи. Названия повторялись чаще других. Киев. Княгиня. Древляне. Искоростень. Святослав. Один раз назвали Ольгу по имени не как хозяйку дома, а как силу, к которой сводится порядок двора.
Двое стражников у дальней стены разговаривали вполголоса, думая, что клетка спит.
— Слыхал, завтра опять в верхний двор понесут грамоты, — сказал один.
— Откуда?
— Из Новгорода, вроде. Про малого князя.
— Про Святослава?
— А то про кого. Мало ей древлян, ещё с сыновьими людьми возись.
— Не её это, а всей земли.
— Земли. Мне бы до утра достоять, а ты про землю.
Они тихо засмеялись. Потом один добавил:
— И про клеточного слыхал. На кухне уже шепчут, что он колдун.
— Да все они ночью смелы шептать. Днём пускай подойдут.
— Я не подойду.
— И я.
С другой стороны двора, ближе к терему, говорили две служанки.
— Девочку ту велели не пугать, — шептала одна. — А как не пугать, коли она и без того белая вся.
— Чью девочку?
— Того, из клетки.
— Тише ты.
— Да чего тише. Её в женскую половину увели. Сначала к старшей ключнице, а там уж не знаю.
— Слава Богу, хоть не на торгу оставили.
— Слава Богу, — эхом повторила вторая, но без убеждённости.
Игнат не шелохнулся. Только дыхание у него стало чуть глубже, потом опять выровнялось. Этого было достаточно. Варвара жива. Не рядом, не в его руках, но жива и внутри двора. Это меняло всю задачу. Лес, бегство, ломка брёвен, безумный рывок — всё это становилось не просто невозможным, а бессмысленным. Без неё любой побег был бы не уходом, а отказом.
Он продолжал слушать, и из разрозненных слов понемногу складывалось то, что не было ещё планом, но уже переставало быть хаосом. Он в Киеве. При Ольге. После карательного похода на древлян. Во внутреннем дворе, а не в общей яме, значит, за ним наблюдают отдельно. Его не продали. Его оставили. Это хуже для свободы и лучше для шанса остаться в поле зрения власти. Власть не бережёт человека. Но она бережёт полезный инструмент. Ему нельзя было быть только пленником. И нельзя было быть только угрозой. Нужно было стать чем-то таким, что система предпочтёт держать при себе.
Ночь подходила к своему самому тихому часу. Факелы догорали. Из соседнего сарая тянуло тёплым паром животных. Крысы в углах клетки стали смелее, но близко не лезли. Холод никуда не делся, однако тело уже вошло в сухую жёсткую экономию. Каждый вдох был измерен. Каждое движение имело цену.
Перед самым рассветом к клетке снова подошёл старший стражник. Он долго стоял молча, всматриваясь в темноту, потом сказал негромко, будто не Игнату, а самому себе:
— Сидишь.
Игнат не ответил.
— И сиди. До утра не сдохни. Мне с мёртвым хлопот больше.
Он ещё помолчал, потом неожиданно добавил:
— А девка жива. Не рвись зря, коли слышишь.
Слова эти были сказаны грубо, почти сердито, но без насмешки. Старший развернулся и ушёл, не дожидаясь никакого знака.
Игнат остался сидеть в темноте, с прямой спиной, с грязью под ногтями, с багровым клеймом под разодранной тканью, с ржавым гвоздём за щекой и с уже проснувшейся работой ума, которая была тише ярости и гораздо долговечнее её. За пределами клетки шагала стража, шептались слуги, трещали последние факелы. Он слушал всё это с закрытыми глазами и уже строил войну, в которой сила рук ничего не решала.