Да будет тьма над Русью

Глава 5. Два одиночества

Женская половина терема жила не тем шумом, каким жил двор, и не той грубой, открытой жизнью, какой жило торжище. Здесь всё было приглушено, стянуто, скрыто. Половицы скрипели не под сапогами, а под мягкими шагами. Двери не хлопали, а закрывались осторожно, хотя за каждой из них происходило своё, часто невесёлое. Воздух был тёплый от печей, но в этом тепле не было уюта. Пахло воском, овечьей шерстью, сушёными травами, перевязанными в пучки над притолоками, старым деревом, ладаном, нагретой золой и ещё чем-то таким, чему трудно дать имя, но что есть во всяком доме, где рядом живут страх, привычка и зависимость.

Варвару поместили, разумеется, не в главные покои, а в боковую пристройку, где обычно держали то ли больных, то ли временно лишних, то ли тех, кого не следовало сразу показывать всем. Комната была низкая, тёплая, с маленьким оконцем под самым потолком, затянутым мутной слюдяной пластиной, через которую не было видно ничего, кроме серого света. Вдоль стены стояли сундуки, на лавке лежали сложенные рубахи, на крюке висел пучок полыни. На столе чадила плошка. У печи суетились две служанки и старая нянька с узким сердитым ртом, который не смягчался даже тогда, когда она говорила будто бы ласково.

Девочку отмывали от грязи долго и с тем раздражением, которое взрослые позволяют себе при ребёнке, если считают его не своим. Воду лили то слишком горячую, то слишком холодную, волосы дёргали так, будто вытаскивали из них не глину, а непокорность. Варвара сперва отбивалась, потом молчала, потом снова вырвалась, когда одна из служанок попробовала снять с неё стетоскоп. Тогда она впервые за весь день укусила. Укусила молча, резко, прямо в основание большого пальца.

Служанка вскрикнула и отдёрнула руку.

— Змеёныш.

— Я сказала: не трогай, — произнесла Варвара.

Нянька тут же шагнула к ней, схватила за подбородок двумя пальцами и заставила поднять лицо.

— Здесь не ты говоришь, когда можно, а когда нельзя.

Варвара посмотрела на неё прямо, без слёз, без мольбы.

— Это моё.

— Что твоё?

— Это.

Она ладонью прижала к груди потускневший круг мембраны. Шнур стетоскопа висел на тонкой шее и казался в этом доме такой же нелепицей, как вещь, попавшая сюда не из другого места, а из другого мира.

Одна из молодых служанок, та, что была помягче, шепнула няньке:

— Пусть носит. Не нож же.

— А бесовина.

— Так, может, разозлится, если отнять.

— А ты уже бесовинам в угоду живёшь?

— Я живу так, чтоб меня ночью не позвали к больному ребёнку и не сказали, что это я сглазила.

Нянька криво сплюнула в тряпку, которой вытирала руки.

— Носи, — бросила она Варваре. — Только без хитрости. Ещё раз укусишь — свяжу.

Варвара ничего не ответила. Её одели в длинную льняную рубаху, грубую, чистую, пахнущую щёлоком и сушёной мятой. Волосы расчесали кое-как, потом заплести не смогли — они не слушались и слишком липли к пальцам. На ногах ей оставили странную обувь, ту самую, в которой она упала сюда. Не потому, что пожалели, а потому, что не сразу поняли, как её снимать и зачем. Один кроссовок был цел, второй замазан грязью и потерял шнурок, но всё равно держался.

Когда взрослые на минуту оставили её в покое, она села на лавку, подтянула ноги и замерла. Снаружи, за стенами, жил большой, беспокойный дом. Шаги, шёпот, крики во дворе, стук вёдер, скрип дверей, визг ребёнка где-то далеко, потом снова тишина. Всё это не было её миром. Её мир сейчас сводился к одному: отец где-то рядом. Не в городе, не в прошлом, не в этой непонятной земле — рядом. Она не знала, откуда знает, но знала именно так, как человек знает боль в собственном зубе: без доказательств и без сомнений.

Она подняла стетоскоп, привычным движением вставила трубки в уши и приложила холодный круг к деревянной лавке. Дом звучал иначе, чем сцена на площади или ледяной настил. Здесь не было ровного гула техники. Тут всё отзывалось слоями: печь отдавала тяжёлым, ленивым теплом; где-то внизу скрипели доски; под полом что-то тихо царапалось; по коридору шли двое — один тяжелее, другой легче; и где-то дальше, в глубине, за несколькими стенами, под общим шумом жили удары, короткие, твёрдые, будто кто-то бил деревом о дерево с раздражением и упрямством.

Она сняла трубки, посидела, потом снова приложила мембрану, теперь к полу. Звук был тот же. Удары. Ровные, злые. И ещё, внизу, глуше, с паузами — что-то иное, как медленное дыхание большого тёмного места.

Служанки спорили в соседней каморке, кому идти за водой и кому сидеть с девочкой. Нянька ругалась на кухонную девку, перепутавшую горшки с мазями. В этом мелком, обычном беспорядке Варвара встала, подошла к двери и потянула её на себя. Дверь оказалась не заперта. Здесь, по-видимому, рассчитывали не на засов, а на страх и незнание пространства.

Она вышла в коридор.

Он тянулся длинный, полутёмный, с несколькими дверями по одной стороне и узкими оконцами по другой. Сквозняк нёс запах воска и дыма. На стене висел тканый покров с какими-то зверями. Под ногами половицы стонали глухо, не так звонко, как в городской квартире, а ниже, будто под ними был не воздух, а целый дом из других, старших деревяшек.

— Эй, — донеслось сзади. — Куда ты?

Это окликнула одна из молодых служанок, заметившая, что дверь распахнута. Варвара не побежала. Она просто пошла быстрее, почти бесшумно, прижимая к груди стетоскоп, и свернула за угол, не отвечая.

— Стой.

— Я сказала, стой, дурочка.

В коридоре было два ответвления. Варвара остановилась на одно мгновение, надела трубки стетоскопа и приложила его к стене. Удары деревом о дерево теперь звучали отчётливее справа. Туда она и свернула.

За следующим поворотом коридор стал уже, темнее, теплее. Здесь на стенах висели пучки сушёного зверобоя, чеснок, полынь и какие-то жёсткие корни. Пахло так, будто сами стены хотели защититься от чьего-то дурного глаза. Варвара шла мимо закрытых дверей; за одной слышался женский плач, за другой — смех, слишком тихий и натянутый, чтобы быть весёлым. За третьей кто-то шептал молитву или заговор. Дом был живой и нервный.

Удары стали ближе. Она снова свернула и вышла в небольшой переход, где потолок поднимался выше. Здесь было светлее от двух свечей в железных держателях. Прямо перед ней стояло соломенное чучело на стойке, обмотанное старой рубахой, и в это чучело короткими яростными ударами вонзал деревянный меч мальчик лет восьми.

Он был не наряден, не похож на маленького князя из сказки. На нём была простая одежда для занятий: короткая тёплая рубаха, подпоясанная ремешком, штаны, мягкие сапожки. Волосы острижены грубо, не по моде, лицо худое, с резкими даже для ребёнка скулами. Он бил не играя. Каждый удар шёл с настоящим усилием, с тем внутренним ожесточением, которое у ребёнка должно бы вспыхнуть и погаснуть, а у него жило постоянно. После удара он не смеялся, не кричал, не изображал воина. Он просто снова ставил ноги и рубил. На чучеле мелом или углём было криво нарисовано лицо, и по этому лицу он работал особенно усердно.

Варвара остановилась.

Мальчик тоже остановился почти сразу, как только заметил её. Меч остался поднят у плеча. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

Он увидел девочку в одной рубахе, в чужих странных башмаках, с тонким чёрным шнуром на шее и с лицом, которого в тереме прежде не встречал. Она увидела мальчика, от которого пахло не молоком и не мёдом, а потом, древесной стружкой и злостью.