Страница 84 из 128
— Один?
— А мне с тобой за ручку идти?
— Там внизу...
— Там внизу бочки, а не волки. Бери свет и иди.
Девка у очага покосилась на мальчика и тихо сказала:
— Я бы не ходила.
— Тебя и не просят, — огрызнулся повар. — Ты иди, — повторил он уже мальчику.
Тот взял короткий деревянный светильник с намотанной паклей, зажёг его от очага, прикрыл ладонью огонь и пошёл к лестнице. Шёл он торопливо до первого поворота, потом медленнее. На второй площадке уже слышен был только его собственный шаг, и он сразу стал ступать осторожнее. Светильник коптил слабее факела, света давал меньше, зато не трещал. От этого тишина внизу показалась ему совсем пустой.
Он дошёл до двери погреба. Дверь была приоткрыта. Это он заметил сразу и остановился, не переступая порога. На полу лежал кувшин. Горлышко у него откололось. Вино тонкой тёмной лужей ушло между досок. Мальчик позвал:
— Людмила.
Ответа не было.
Он вошёл на два шага, поднял свет выше и увидел факел у стены. Тот ещё тлел. Дальше был ряд бочек. За ним, у дальнего угла, что-то серело. Мальчик сперва не понял, что это тело. Он сделал ещё шаг, вытянул шею и увидел босую ступню, вывернутую неестественно, с серым пятном на щиколотке. Свет дрогнул у него в руке. Он подошёл ближе, хотя уже хотел бежать, и тогда увидел всё.
Людмила лежала на боку между двумя бочками. Руки у неё были не раскинуты, а поджаты, словно она ещё пыталась за что-то схватиться. Лицо повернуто к полу. Волосы прилипли к щеке. Кожа на затылке, на шее, на открытой ключице была не живой, не телесной, а серой, сухой, будто её долго сушили в дыму. Рубаха на груди слиплась и потемнела, а под ней, сквозь разорванную ткань, мерцало слабое, дурное сияние. Не красное и не жёлтое. Фиолетовое, с синеватым краем. Оно не освещало погреб, а только жило в самих ранах, коротко пульсируя, как больной огонёк.
Мальчик открыл рот, но крик не вышел. Он попятился, задел бочку плечом, та глухо отозвалась. Он снова посмотрел на Людмилу и увидел на её шее пять тёмных углублений, сходившихся в звезду. Такие же, только крупнее, были у груди. Кожа между ними потемнела и стянулась. Тогда мальчик выронил светильник, развернулся и побежал. На лестнице он дважды ударился рукой о стену, один раз споткнулся, но удержался, а когда влетел на кухню, уже не мог сказать ни слова. Он только стоял, белый, с выкаченными глазами, хватал ртом воздух, потом вытянул руку в сторону лестницы, как будто сам боялся повернуть туда голову, и рухнул на пол.
Повар сперва выругался, потом присел возле него и встряхнул за плечо.
— Что там?
Мальчик не ответил. Он бился мелкой дрожью, зубы у него стучали, а рука так и оставалась вытянутой вниз. Девка у очага вскрикнула. Кто-то перекрестился. Повар поднялся уже молча, вытер ладони о передник и пошёл к двери. На полпути остановился, обернулся к двоим кухонным служкам и приказал:
— Стражу сюда.
Стража пришла быстро, но уже без той уверенности, какая была у неё днём. После вечерних приказов по терему ходили не с железным звоном, а с деревом в руках и с огнём перед лицом. Двое охранников спустились с верхнего перехода. У одного была дубина из сучковатого вяза и факел. У другого — тоже дубина, но за плечом висело короткое железное копьё, оставленное при себе не по приказу, а по упрямству. Когда его окликнули, он первым делом прикрыл копьё полой плаща, но повар это заметил и резко сказал:
— Ты ещё железо таскаешь?
— Это не твоё дело.
— Пока ты на моей кухне, моё.
— Помолчи и стой сзади, — ответил охранник и сам первым шагнул к лестнице.
Они спускались медленно. Первый нёс факел высоко, второй всё время оглядывался через плечо, хотя сзади шёл только повар. На нижней площадке оба остановились. Повар хотел идти дальше, но первый охранник оттолкнул его локтем назад.
— Ты здесь.
— Там моя девка.
— Была твоя. Теперь стой.
Слово прозвучало так грубо, что даже второй охранник покосился на товарища. Но спорить не стал. Они вошли в погреб вдвоём. Факел дал больше света, чем светильник мальчика, и сразу выхватил лежавшее тело, лужу вина, упавший кувшин и догоревший факел у стены. Первый охранник остановился так резко, что второй упёрся ему в спину.
— Что там? — прошипел второй.
Первый не ответил.
Он только сделал шаг вбок, и тогда второй увидел Людмилу. Воздух в погребе словно стал ещё холоднее. Оба постояли молча. Первый перекрестился быстро и неловко. Второй сказал сквозь зубы:
— Это кто так?
— Не знаю.
— Она живая?
— Подойди и спроси.
Второй обиделся, потому что испугался не меньше. Он снял копьё с плеча, выставил перед собой и шагнул вперёд. Первый охранник уже открыл рот, чтобы снова приказать, но поздно. Железо коснулось края разорванной ткани у раны на груди, и в тот же миг по наконечнику побежал чёрный налёт. Не грязь, не сажа, а будто сама поверхность металла за одну секунду сгнила и осыпалась. Раздалось короткое шипение. Охранник дёрнул копьё назад, но поздно: обжигающий жар прошёл по древку в ладонь. Он вскрикнул, выронил копьё и отшатнулся так резко, что ударился спиной о бочку.
— Чёрт. Чёрт.
Первый охранник выругался уже во весь голос и схватил товарища за плечо, оттаскивая дальше. Копьё лежало на полу. Наконечник потемнел, на его краю шёл слабый дым.
— Я тебе что сказал?
— Оно само...
— Сам ты дурной. Назад.
Повар с лестницы услышал вскрик, потом ругань, потом почувствовал тот запах, который не мог бы спутать ни с вином, ни с кровью. Вонь была резкая, как после грозы, но под нею лежала сладковатая гниль. Он прикрыл нос рукавом и всё-таки спустился ещё на несколько ступеней.
— Что там? — крикнул он.
Первый охранник обернулся.
— Назад сказал.
— Жива она?
Охранник помолчал секунду.
— Нет.
Повар опёрся ладонью о стену. Лицо у него сразу обмякло, как у человека, которому дали по зубам. Он хотел что-то сказать, но вместо этого только тяжело выдохнул и сплюнул на камень.
Слух пошёл вверх быстрее людей. Пока один из охранников бегом нёс весть, пока второй сторожил вход в погреб, пока повар орал на кухне, чтобы никто не смел спускаться, о найденном уже шептались в переходах, в сенях, у лестниц и на верхней площадке перед княжьей половиной. Кто-то сказал, что у служанки вырвано горло. Кто-то сказал, что тело без головы. Кто-то клялся, будто видел внизу самого чёрта. К тому времени, как Ольга вышла из верхней горницы, страх уже успел обрасти лишними словами, но в главном был точен: смерть пришла не снаружи, а изнутри дома.
Ольга не побежала. Она спустилась на нижний уровень быстро, в сопровождении двух старших дружинников, ключника и двух слуг с факелами. На ней был тёмный дорожный плащ, подпоясанный коротко, чтобы не цеплялся за ступени. Волосы убраны крепко. Лицо бледнее обычного, но без суеты. У двери в кухню ей навстречу кинулся повар, весь в муке, саже и поту.
— Госпожа.
— Где?
— В дальнем винном.
— Кто видел?
— Мальчишка первый. Потом стража.
— Мальчишка где?
— Там, у стены. В себя приходит.
Она оглянулась. Мальчик сидел на полу, прислонённый к бочке, и пил воду из кружки, которую держал обеими руками. Губы у него дрожали. Ольга подошла к нему ближе, присела на корточки, не касаясь полом платья пола, и спросила прямо: