Страница 83 из 128
Глава 20. Тень в подземелье
Ночь в тереме не наступила разом. Сперва она легла по углам, забилась под лавки, под столы, под лестничные пролёты, а уж потом медленно сползла вниз, в нижние ходы, где и днём свет держался скупо и недолго. На кухне ещё горели очаги, под потолком клубился жирный дым, пахло кислым тестом, мокрыми дровами, луком, горячим салом и винным осадком, вытекшим из разбитой утром кружки. Люди там работали быстро, но уже не в обычной хозяйственной беготне, а с той натянутой торопливостью, которая начинается после страха, когда никто не хочет оставаться один и каждый без нужды окликает другого по имени. На верхних этажах всё ещё хлопали двери, кто-то таскал светильни, кто-то спорил у лестниц, кто-то ругался из-за снятого железа, и оттого внизу казалось, будто весь дом дышит тяжело, неровно, через силу.
Повар, широкоплечий, красный, с мокрой от пота бородой, стоял у длинного стола и рубил зелень так резко, что нож стучал по доске, как деревяшка. Железа на кухне после вечерних приказов стало меньше; многое убрали, спрятали, перевязали холстом и унесли. От этого работа шла злее и хуже. Мясо резали костяными лезвиями, кочерги заменяли длинными дубовыми палками, крышки поднимали тряпками и крюками из твёрдого корня. Каждый второй ворчал, каждый третий обжигался, и никто уже не смеялся по-настоящему. У стены, возле бочек с водой, стояла Людмила. Она держала обеими руками пустой кувшин для вина и ждала, когда повар наконец посмотрит в её сторону.
Он посмотрел и сразу заговорил, не переставая шинковать.
— Ты чего встала?
— Ты велел ждать.
— Ждать велел, а не столбом торчать. Спускайся в дальний погреб. Возьми красное, не кислое. И смотри, не первое попавшееся. На средней полке, где метка углём. Видела?
— Там темно.
— Везде темно.
— Я с кем-нибудь пойду.
— С кем-нибудь ты до утра пойдёшь. Все заняты. Бери факел и иди. Княгине сейчас подадут, и если опять принесёте дрянь, я вас сам туда всех поселю, к бочкам.
Он говорил грубо, но голос у него дрожал сильнее обычного. Людмила это слышала и потому не огрызнулась. Она только перевела кувшин из одной руки в другую, поджала губы и оглянулась на мальчика-помощника, который таскал на стол мешочки с сушёной зеленью. Тот сделал вид, будто ничего не заметил, и сразу занялся узлами на верёвке. Тогда Людмила подошла к факельной стойке, сняла один факел, повертела в пальцах, проверяя, не гаснет ли, и сказала уже тише:
— Если не найду, назад поднимусь.
— Найдёшь, — отрезал повар. — Не дура.
Он хотел добавить ещё что-то, но на лестнице над кухней раздался топот, кто-то крикнул, чтобы не ходили поодиночке, другой ответил бранью, третий хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась сухая пыль. Все на кухне на секунду подняли головы, а потом снова опустили их к делу. Людмила подождала, не окликнет ли её кто-нибудь, потом прижала кувшин к бедру, взяла факел повыше и пошла к чёрному ходу в нижние коридоры.
Лестница в погреб начиналась за кладовой, где держали крупу, сушёную рыбу и мешки с солью. Там уже не было кухонного жара. От каменных ступеней тянуло сыростью, плесенью и холодной землёй. Стены на спуске были сырыми на ощупь, в швах между камнями стояла тёмная влага. Факел у Людмилы чадил, дым тянулся ей в лицо, оттого она то и дело щурилась и отворачивалась. Кувшин бился о колено. На второй площадке она остановилась, подняла голову вверх, будто хотела ещё раз услышать живой шум кухни, но сверху сюда доходил уже только глухой гул. Дом над нею продолжал жить, а здесь, под ним, было иначе. Здесь звук не шёл, а оседал. Капля из треснувшего свода упала ей на запястье, и Людмила вздрогнула.
— Чтоб тебя, — сказала она вслух.
Собственный голос в тесном проходе прозвучал не так, как наверху. Он будто сразу стал старше и тише. Людмила спустилась ещё ниже. За поворотом коридор расходился на три хода. Левый вёл к леднику, правый — к старым кладовым, прямой — к винному погребу. Она знала это и днём ходила сюда не раз, но ночью дорога казалась длиннее. Факел вырывал из темноты только мокрую стену впереди, край ниши и кусок пола, где белела высохшая соль. Дальше стояла чернота. Людмила шла не быстро, потому что ступени оставались скользкими, а подол мешал ногам. На одном повороте она задержалась. Ей показалось, что справа, в тёмном боковом ходе, будто кто-то задел стену. Не шаг, не вздох, а лёгкое сухое шуршание. Она подняла факел выше. Свет дошёл до угла, скользнул по пустой кладке, по старой деревянной дверце, повис на ней — и ничего не нашёл.
— Кто там? — спросила она.
Никто не ответил.
Она постояла ещё секунду, потом сердито дёрнула плечом и пошла дальше. До винного погреба оставалось немного. Здесь пол уже был не каменный, а деревянный настил поверх глины. Он местами прогибался, местами тихо отзывался под каблуком. За массивной дверью, обитой толстой кожей, начинался сам погреб — длинный, низкий, с рядами бочек по обеим сторонам и тремя отдельными нишами в глубине. Людмила толкнула дверь бедром, удерживая кувшин, вошла и сразу почувствовала, как воздух стал ещё гуще. Вино, сырость, гниловатое дерево и старые пробки — всё это смешалось так плотно, что дышать пришлось ртом.
Она прошла мимо первой связки бочек, подняла факел и начала искать угольную метку на средней полке. Факел потрескивал. Смола на нём пузырилась и шипела. На дальнем краю погреба что-то блеснуло. Не ярко, а будто мокро. Людмила повернула туда голову. Свет дрогнул, тени пошли по стенам длиннее, чем были, и на миг сошлись между двумя бочками в одну узкую полоску. Людмила сделала шаг, потом ещё один. Кувшин она поставила на пол. Факел вынесла вперёд.
Здесь, в глубине, было холоднее. На щеках у неё тут же выступила сырость, хотя спускалась она с жаркой кухни. Она наклонилась к полке, нашла метку углём, потянулась к пробке, и в эту секунду за её спиной что-то изменилось. Не раздалось ни рычания, ни топота. Просто факел вдруг дёрнулся в руке, как будто воздух рядом с ним потянуло в сторону. Людмила обернулась слишком поздно. Свет полоснул по бочке, по стене, по пустому проходу, по чему-то тёмному, стоявшему совсем близко, и в следующую секунду прозвучал только один короткий вскрик, не полный, не оформленный, а оборванный посередине. Факел упал на пол, откатился к стене и лёг набок. Свет стал ниже. Кувшин перевернулся и тихо покатился, ударяясь горлышком о доски.
Наверху никто этого не услышал.
На кухне время шло по-своему. Повар два раза спросил, где вино. Один раз ругнулся и сам, не глядя, плеснул в соус кислое, потом попробовал и вылил. Девка у очага обожгла пальцы, вытаскивая горшок из золы. Мальчик-помощник рассыпал соль. Один из слуг прибежал снизу с криком, что в боковом дворе нужны ещё светильни, потом убежал, не дождавшись ответа. Через какое-то время повар перестал спрашивать и начал злиться по-настоящему.
— Где она?
Никто не ответил.
— Я не к потолку говорю. Где Людмила?
— В погреб пошла, — сказала девка у очага, не отрывая глаз от горшка.
— Я и сам знаю, куда пошла. Почему назад не идёт?
— Может, пробки не вынимаются.
— Может, у тебя голова не вынимается.
Он швырнул на стол мокрую тряпку так, что брызги разлетелись по доскам. Потом ткнул пальцем в мальчика.
— Ты. Сбегай. Посмотри. И живо назад.
Мальчик поднял голову. Он был худой, с тонкой шеей и слишком большими для лица ушами, и в обычный день на него кричали так часто, что он уже перестал съёживаться. Но теперь всё-таки съёжился.