Страница 81 из 128
Игнат стоял в клетке и говорил ещё. Уже не общими криками, а короткими указаниями каждому, кто подходил к нему ближе и спрашивал. Голос его после удара охрип, но держался.
— Не прислоняй копьё к стене. Клади.
— Не тяни за железный край, возьми за ремень.
— Лошадь от кольца уведи.
— Не ставь детей у решётки.
— Под навес можно, если там без железа.
Он не рвался наружу, не просил выпустить. И это замечали. Ещё час назад на него смотрели с тупым недоверием, с каким смотрят на пленника, которого можно при случае добить и забыть. Теперь к клетке подходили без насмешки. Один из слуг, молодой парень с облупленным носом, остановился напротив, сглотнул и спросил почти почтительно:
— А ночью тоже так будет?
Игнат посмотрел на небо. Там зелёные полосы уже стали гуще, а по краям у них проступал багряный свет, которого в такое время быть не могло.
— Хуже, — сказал он. — И не только это.
Парень хотел ещё что-то спросить, но не спросил. Только кивнул и побежал дальше.
Ольга тем временем вернулась к крыльцу, но не для того, чтобы уйти в дом. Она встала на верхней ступени и смотрела, как двор работает по новому порядку. По её лицу нельзя было понять, страшно ей или нет, но злость в ней никуда не ушла. Просто теперь она стала собранной. Старший дружинник подошёл к ступеням уже без шлема, без нагрудника, в толстой стёганой одежде, с деревянной дубиной в руке, словно какой-нибудь дворовый мужик, а не воин при княжеском доме. Он и сам, кажется, чувствовал этот позор и потому говорил грубее обычного:
— Люди ропщут.
— Пусть ропщут и живут, — ответила Ольга.
— Многие не хотят сдавать свои клинки.
— Тогда выбей из рук.
— За мечи драка будет.
— Лучше драка меж своих, чем пепел на дворе.
Он скривил рот. Потом всё-таки спросил:
— А с волхвами что?
— Пускай сидят тихо. Кто начнёт толпу гнать к капищу — того свяжите.
Старый волхв, услышав это, шагнул из толпы и возмутился, уже забыв осторожность:
— Княгиня, ты нас велишь вязать при челяди. Это против обычая.
Ольга повернулась к нему всем телом.
— Обычай сейчас лежит у ворот в обугленном шлеме, — сказала она. — Ты видел. Я видела. Ещё раз погоните людей под открытое место с железом на груди — велю не вязать, а рот заткнуть.
Молодой волхв открыл было рот, но старый сам вытянул руку поперёк его груди и удержал. Авторитет уходил у них на глазах, и они это уже чувствовали. Они отступили на два шага, потом ещё на один и остались стоять у стены, прижимая к себе свои мешочки и чаши, как ненужный скарб.
К сумеркам, которых будто всё не было и не было, а свет по-прежнему оставался белёсым и ядовитым, двор переменился до неузнаваемости. Дружинники, привыкшие звенеть железом на каждом шагу, ходили теперь в коже, в стёганках, с луками, с кольями, с дубинами, с охотничьими рогатинами — там, где только можно было снять железные насадки. Те, кто ещё недавно смеялся бы над таким вооружением, теперь не смеялись. У двух людей на руках уже белели ожоги. Один, ослушавшийся и решивший добежать до казармы в полном вооружении, лежал в сенях на лавке, с закушенной губой и почерневшим следом от шеи до ключицы. На него поглядывали и тут же отводили глаза.
Игнат опустился обратно на солому лишь тогда, когда по двору побежали уже не отдельные исполнители, а отлаженные цепочки: одни выносили железо, другие принимали, третьи разводили людей, четвёртые затаскивали детей и стариков под каменные своды. Он сел осторожно. Обожжённая рука у него дрожала, и он держал её на весу. К клетке подошёл тот самый стражник, которого ударила искра. Правую кисть ему обвязали мокрой тряпкой. Копья у него уже не было. Он остановился перед прутьями, долго молчал, потом хрипло сказал:
— Ты раньше сказал бы.
Игнат поднял на него глаза.
— Раньше вы бы не слушали.
Стражник дёрнул щекой. Ответить ему было нечем. Он переступил с ноги на ногу, посмотрел не на Игната, а в сторону, и, что было для него, вероятно, тяжелее извинения, произнёс:
— Воды тебе принесу.
Игнат кивнул один раз.
Когда воду принесли — уже не в грубой насмешке, а в деревянной кружке, которую осторожно просунули сквозь нижний просвет клетки на длинной ложке, — двор жил иначе. Люди обходили решётку стороной, но уже не шарахались от неё. Некоторые, проходя, косились на Игната быстро и суеверно, другие смотрели прямо, словно хотели запомнить его лицо. Уважение это было или новый страх — сразу не разберёшь. Но презрение исчезло.
На верхнем крыльце Ольга собрала малый совет. Не в палате, а здесь же, на воздухе, где всё ещё можно было видеть небо и слышать, что делается в городе. К ней подошли старший дружинник, двое бояр, один седой ключник и, после короткой заминки, старый волхв — уже не в качестве властителя слов, а просто как человек, которого ещё не решились совсем оттолкнуть. Они говорили негромко, но во дворе всё было так натянуто, что обрывки фраз долетали до клетки.
— Ночь пережить.
— Улицы пустить нельзя.
— У ворот людей мало.
— Людей мало, зато живые.
— Из Подола города бегут.
— Всех не впустим.
— Детей и женщин ближе к камню.
— А если загорится?
— Не загорится, если не бить железом.
— Не в этом дело.
— А в чём же?
Тут Ольга повернула голову к клетке и сказала уже так, чтобы слышали и на крыльце, и внизу:
— В том, что это только начало. Так ведь?
Игнат медленно встал. Теперь к нему были обращены все лица, и двор снова затих, как затихал перед искрой.
— Да, — сказал он.
— Что будет дальше?
— После огня сверху приходит то, что идёт за разломом.
Волхв дёрнулся.
— Что ещё за разлом?
Игнат не посмотрел на него.
— То, что открыли не там, где надо. То, что порвали. Каким словом ни назови, оно уже рядом.
— Кто — рядом? — спросил старший дружинник.
— Не люди.
По двору прошёл тяжёлый, низкий ропот. Кто-то перекрестился, кто-то сжал дубину, кто-то выругался вполголоса. Но уже никто не смеялся и не кричал, что пленник бредит.
Ольга стояла, держась рукой за перила. Пальцы её лежали спокойно, хотя костяшки побелели.
— Значит, слушайте все, — сказала она. — До ночи двор очистить от железа. Городовых послать по улицам: мечи спрятать, людей уводить к дереву и камню, к капищам никого не гнать. На башнях оставить только луки. По темницам, подклетям, кладовым развести факелы и поставить стражу. И ещё. Имя этого человека в моём доме больше не поминать как брань. Пока он нужен Киеву, его будут слушать.
Она не сказала: освободить. И не сказала: простить. Но и этого хватило. Во дворе её слова приняли сразу, потому что они уже были подтверждены не честью, не обычаем, а ударом света по железу и ожогами на живых руках.
Старый волхв опустил голову. Молодой стоял с приоткрытым ртом и уже не находил, за что зацепиться. Старший дружинник повернулся к своим людям и крикнул коротко, по-военному:
— Слышали княгиню. Живо.
И люди двинулись.
Киев в этот час походил на осаждённый город, хотя врага ещё не было видно ни на валу, ни на реке, ни на дороге. По улицам бежали вестники и орали, чтобы прятали железо. В домах снимали котлы с крюков, выносили ножи, заворачивали в холст, убирали в ямы и сараи. У кузниц гасили огонь и захлопывали ставни. На берегу Днепра оставленные багры и цепи валялись в грязи, и никто не решался подойти к ним голой рукой. Над городом по-прежнему висели фиолетовые и зелёные полосы, и от них вода казалась то чёрной, то красной. Воздух дёргал кожу. Озон резал нос. Где-то плакал ребёнок, где-то мычала скотина, где-то молились уже без уверенности, лишь бы не молчать.