Страница 80 из 128
— А ворота?
— От ворот отойти. От решёток отойти. От кузницы отойти. От склада с оружием людей убрать.
Ольга слушала быстро. Она не кивала и не переспрашивала по десять раз, а только переводила взгляд с одного предмета на другой, будто раскладывала сказанное по местам. Потом обернулась к дружинникам. И тут уже голос её ударил по двору сильнее всякой искры:
— Снять железо.
Никто не двинулся.
— Не слышали? — спросила она.
Один из старших дружинников, человек с широким носом и сединой в усах, выступил вперёд. Шлем он снял ещё раньше и теперь держал его под мышкой.
— Госпожа, — сказал он, стараясь говорить твёрдо, — людей выведут без брони. А если это обман? А если сейчас враг к воротам?
— Сейчас враг у тебя на плечах и в ножнах, — ответила Ольга. — Ты этого ещё не понял.
— С мечом я хоть что-то могу.
— С мечом ты уже руку обжёг.
— Это искра, не бой.
— Для трупа разницы нет.
Он сжал челюсть. Вокруг стояли его люди, и спорить при них было для него почти так же тяжело, как снять оружие. Но Ольга уже давила не только словами. Она шагнула ближе. Между ними осталось два шага.
— Слышишь меня, — сказала она тише, и от этого стало только хуже. — Я не велю тебе в поле голым идти. Я велю тебе сейчас не умереть на моём дворе от твоего же железа. Развязывай людей. Быстро.
Старший дружинник молчал секунду, потом ещё секунду. Потом сунул шлем одному из младших, рванул ремень на плече и бросил сквозь зубы:
— Снимать.
Тогда двор пришёл в движение. Не стройно, не умело, а нервно, с руганью, с застрявшими ремнями, с чужой помощью там, где раньше каждый сам справлялся со своей бронёй. Один дружинник пытался стянуть кольчугу через голову, она зацепилась за ухо, он выругался и присел. Другой помогал ему, но, прикоснувшись к заклёпке, отдёрнул руку и затряс кистью. Третий уже вытащил нож и хотел перерезать ремни, но остановился, увидев в собственной руке железное лезвие. Потом бросил нож и стал рвать кожу пальцами. Слуги подбежали с рогожами и деревянными шестами, чтобы оттаскивать мечи и шлемы не голыми руками, а через ткань и дерево.
Волхвы ещё пытались сохранить власть над толпой. Молодой, оправившись от стыда, кричал:
— Не слушайте его одного. Надо клятву. Надо ограждение. Надо знак на воротах.
— Знак тебе сейчас будет, — рявкнул один из дружинников, дёргая с плеча кольчужную лямку. — Поди под свой знак сам.
Старый волхв пошёл было к Ольге, но она остановила его движением кисти, даже не глядя:
— Молчи.
Он открыл рот и закрыл. Медные бляшки на его ремне едва слышно звякнули, и он сразу обеими руками прикрыл их полой одежды.
За стеной снова ударило. На этот раз ближе. Не молния в небе, которую люди видят заранее, а белая линия, резко, без предупреждения, сошла вниз где-то за конюшней. Доски дрогнули. Лошади разом захрапели. Через миг во двор влетел мальчишка-посыльный, весь в пыли, с распахнутым воротом.
— На улице троих свалило, — закричал он. — У двоих копья были. Один поднялся, один лежит, а третий сидит и не видит. Глаза открыты, а ничего не видит.
Ольга повернула голову к старшему дружиннику:
— Слышал?
Тот уже не спорил. Сам стащил с себя нагрудную пластину, отдал её слуге, потом схватил за плечо ближайшего воина, который всё ещё медлил.
— Ты что, врос? Снимай, я сказал.
Теперь нажим шёл уже от него вниз, и люди повиновались быстрее.
Игнат, стоя у решётки, снова заговорил. Теперь ему уже не надо было кричать, чтобы его услышали. Во дворе слушали все.
— Железо не только на людях. На воротах, на цепях, на крюках. Где скопите много железа и сами рядом встанете — туда и придёт. Складывайте в одном месте и людей отведите. Не давайте детям трогать. Не давайте коням близко.
— Где складывать? — резко спросила Ольга.
— В арсенале. Но не внутри, где люди. В дальнем отсеке. Пусть бросят и выйдут. Дверь деревянную закроют. И никого рядом.
— Луки?
— Луки оставить.
— Стрелы?
— Если наконечники железные, держать в сухом месте, не таскать напоказ. Сейчас лучше кость и кремень, что есть. Но лук безопаснее меча в руке.
— Дубины?
— Да.
— Топоры?
Игнат на миг замолчал.
— Железные — нет. Деревянные пешни, колья, что есть.
— Смешно, — сквозь зубы бросил кто-то из молодых дружинников. — С колом на смерть идти.
— Лучше со смешным колом, чем с гордым трупом, — отрезала Ольга.
Несколько человек невольно переглянулись. Молодой дружинник опустил глаза и потянул с пояса меч.
Из города тем временем в теремный двор стали забегать люди. Сначала двое, потом сразу пятеро, потом ещё. Кто-то искал укрытия, кто-то — вестника, кто-то — княгиню. Женщина с распущенной косой тащила за локоть мальчика и всё повторяла:
— На крыше синее. На крыше синее. Не горит, а синее.
Мужик с обожжённой щекой требовал воды. У другого кровь текла из носа и с губы. Старуха, сгорбленная, но удивительно прыткая, пролезла почти к самым ступеням и закричала, тыча пальцем в небо:
— Это конец. Я говорила. Я давно говорила. Надо в подклеть. Все в подклеть.
— Все не влезут, — бросила Ольга.
— Так детей хотя бы.
— Детей под навесы и в каменные клети, — сразу подхватил Игнат. — От железа подальше.
Ольга резко повернулась к слугам:
— Слышали. Детей, стариков, раненых — в нижние кладовые, где камень. Без железа. Быстро. Никого возле кузницы не держать. У ворот толпу не собирать.
Побежали.
И вот тут произошло то, что добило всякое сомнение. У самых ворот ещё оставалась куча снятого железа: три шлема, два меча, копейные наконечники, крючья, которые кто-то притащил с навеса, не подумав. Возле этой кучи топтались двое слуг и один дружинник, споря, кому тащить. Дружинник в сердцах пнул шлем ногой, и в ту же секунду сверху, из самой белёсой высоты, с сухим хлопком ударило вниз. Не в человека — в эту кучу. Свет вспыхнул так ярко, что у ближайших лица стали белыми. Шлем разлетелся в сторону, меч подскочил, один слуга упал навзничь, другой сел в пыль, держась за плечо. От железа повалил едкий дым. На досках ворот осталась чёрная метина.
Первые два удара сердца никто не кричал. А потом крик поднялся сразу со всех сторон.
— Назад!
— Уберите!
— Мать честная!
— Не трогай руками!
— Воду!
— Не воду, не воду! — сорвал голос Игнат.
Ольга перекричала всех:
— Рогожей. Шестами. И никого близко.
Старший дружинник уже сам подхватил длинный деревянный багор, подцепил меч за ремень ножен, оттащил в сторону. Двое других, которые прежде спорили, теперь работали молча. Один тянул рогожу, другой отводил людей локтем. Волхвы стояли поодаль и не подходили. Молодой прикрыл лицо рукавом. Старый тяжело дышал, и с его лба тёк пот не от жара, а от страха.
На дворе настал тот особый порядок, который приходит не от спокойствия, а от признанной опасности. Всё ещё было шумно, но шум уже не был беспорядочным. Люди знали, чего бояться. И потому начали делать то, что велели. Кольчуги ложились на рогожи. Мечи уносили в дальний амбар на жердях. Шлемы складывали не горой, а врозь. Коней отводили от железных удил, меняли, что могли, на верёвочные привязи. С ворот снимали цепи. Даже с дверей терема слуги принялись вытаскивать тяжёлые железные крючья, стуча деревяшками и бранясь.