Страница 78 из 128
Глава 19. Кровь и озон
К вечеру Киев не потемнел, как должен был, а, напротив, будто выбелился до жестокости. Над Днепром стоял такой свет, что люди щурились и отворачивались, хотя солнце уже клонилось к закату и тени на земле должны были удлиняться спокойно, как в любой другой день. Но теперь тени лежали не так. Они ломались на бревенчатых стенах, расходились двумя краями от одного столба, дрожали на воде, хотя ветра почти не было. Над самой рекой, там, где в предвечерний час воздух обычно синел и смягчался, ползли полосы чужого цвета: сперва бледно-фиолетовые, потом грязно-зелёные, потом вдруг красноватые, будто в вышине натянули тонкую крашеную ткань и снизу просвечивали её огнём. Люди останавливались на тропах, у пристаней, на дворах, поднимали головы и не сразу понимали, что именно их так смутило, потому что грома не было, облака не шли, дождём не пахло, а что-то всё-таки шло и пахло.
Сначала запах пришёл с реки. Не сыростью, не тиной, не рыбой, а резкой сухой горечью, от которой в носу начинало щипать и хотелось кашлянуть. Потом к этой горечи примешалось другое: сернистое, тяжёлое, как от камня, раскалённого в очаге и облитого водой. На причале старик-лодочник, державший канат обеими руками, дважды шмыгнул носом, выругался, бросил взгляд на воду и сказал не то соседу, не то себе:
— Гроза, что ли.
— Какая гроза без ветра, дурень старый, — ответил ему парень в рваном суконном кафтане и тут же замолчал, потому что у него на руках встали волоски.
Он заметил это не сразу. Сначала потёр ладонь о полу кафтана, будто муха села или соринка впилась, потом поднёс кисть к лицу, увидел, как тонкие светлые волоски на коже стоят торчком, и отдёрнул руку. Под воротом, на шее, тоже побежали мелкие мурашки. Одежда прилипла к спине, хотя жары не было. Рядом женщина, нёсшая корзину с рыбой, дёрнула плечом, словно её кто-то окликнул сзади, и уронила одну плотву в пыль. Рыба шлёпнулась, дважды ударила хвостом и замерла. Женщина нагнулась, подхватила её, но в ту же секунду вскрикнула и выронила снова, потому что пальцы будто кольнуло.
— Ой, батюшки.
— Что у тебя?
— Да не знаю я. Будто жгучка.
На пристани и на сходах к воде разговоры быстро обрывались. Люди больше слушали, чем говорили. А слышно было странно мало. Птицы, которых обычно перед вечером над рекой бывало много, будто исчезли. Несколько чаек пролетели низко, неровно, без крика. Одна вдруг дёрнулась в воздухе, сложила крылья и упала на настил, ударилась боком, ещё раз дёрнула лапой и осталась лежать. Двое мальчишек, до того бегавших возле лодок, подскочили к ней, но тут же остановились. Один ткнул в птицу пальцем, не касаясь, и тихо спросил:
— Она мёртвая?
Другой, постарше, не ответил. Он смотрел не на чайку, а вверх, туда, где зеленоватый отсвет полз по безоблачному месту над рекой.
От причалов страх пошёл по улицам быстрее любой вести. Люди не знали, как это назвать, но уже говорили каждый своё. Одни твердили, что на севере горит лес и дым поднялся к самым небесам. Другие шептали, что это знамение перед мором. Третьи кричали про Перуна и его колесницу, хотя грома по-прежнему не было. Лошади в конюшнях переступали коротко, жёстко, не ржали, а только тяжело выдыхали. Собаки, которые обычно тявкали на всякую беготню, теперь прятались под скамьи и под возы, втягивали головы и не выходили даже на окрик хозяина. Куры сбились кучей у стен, гуси сидели низко, растопырив лапы, будто их кто-то придавил сверху невидимой тяжестью.
На торгу один кузнец, уже закрывавший навес, взял с наковальни клещи, чтобы убрать железку, и сразу отбросил их на землю. Он не закричал, а только коротко втянул воздух сквозь зубы, потому что рука у него дёрнулась сама собой. Потом поднял ладонь к лицу, посмотрел на пальцы и хрипло сказал стоявшему рядом подмастерью:
— Тряхнуло.
— Чем тряхнуло?
— Железом, чем же ещё. Не стой. Гаси горн.
Подмастерье кинулся к горну, но там уже почти не надо было ничего делать: огонь вдруг просел сам, как будто кто-то прижал его крышкой, и вместо привычного жара в кузнице стало сыро, колюче и мерзко. Железная полоса, лежавшая на краю стола, дрожала едва заметно. Звук стоял такой низкий, что его скорее чувствовали зубами, чем слышали ушами.
Тем временем на дворе княжеского терема уже никто не занимался обычным делом. Слуги бегали не по поручениям, а просто туда-сюда. Кто-то выносил бочки из-под навеса, потом ставил их обратно. Кто-то выводил лошадей, но тут же заводил назад, потому что животные упирались и не шли. У ворот двое дружинников попробовали сомкнуть створки, но едва металлические накладки стукнулись одна о другую, как меж ними с треском мелькнула синяя искра. Один дружинник отшатнулся, выпустил створку и выругался. Второй инстинктивно схватился за меч, но тут же одёрнул руку и посмотрел на ножны так, будто те сами шевельнулись.
Во дворе запах стоял ещё острее, чем у реки. Не оттого, что здесь было теснее, а оттого, что деревянные стены, мокрые бочки, кожа, шерсть, конский пот и дым из очагов приняли в себя этот новый, злой воздух и уже не отпускали его. В горле першило. Слёзы сами собирались в уголках глаз. На коже под одеждой всё время будто что-то ползло, и люди тёрли плечи, шеи, предплечья, сами не замечая, что делают одно и то же. У тех, кто носил железо, было хуже. Кольчуги будто стали тяжелее. Заклёпки на ремнях покалывали. Шлемы неприятно холодили лоб.
Под навесом, у стены хозяйственного сруба, стояла клетка. Железные прутья, почерневшие от старости и сырости, были крепко вбиты в дубовую раму. Внутри на соломе сидел Игнат. Сначала он полулежал, опираясь плечом на доски, потом медленно выпрямился, когда услышал, как над двором прокатился глухой, неясный ропот. Он не звал никого и не стучал в прутья. Он только поднял голову. Волосы на висках у него тоже стояли торчком. Рубаха на спине прилипла. На скуле, где заживала старая ссадина, кожа побледнела и натянулась.
Стражник, поставленный у клетки, сперва старался стоять прямо. Это был рослый человек с тяжёлой шеей и красноватыми веками, и обычный страх в нём чаще всего выражался злостью. Он держал копьё обеими руками, то сжимая древко, то ослабляя хватку, и всё посматривал на небо так, как смотрят люди, не доверяющие собственным глазам. Потом копьё у него в руках тихо загудело. Он дёрнул его вниз, будто хотел прижать наконечник к земле, но гул не исчез. Тогда он уже внимательно посмотрел на железо наконечника и переступил с ноги на ногу.
— Слышишь? — сказал он второму стражнику, который стоял у прохода. — Слышишь ведь.
— Слышу, — отозвался тот и ближе не подошёл. — Брось ты его.
— Как это — брось?
— Да рукой и брось. Как же ещё.
Первый стражник зло хмыкнул, хотел ответить покрепче, но не ответил. Он только качнул древко, и в тот же миг с лезвия сорвался тонкий светлый усик, почти невидимый при дневной яркости. Стражник вздрогнул всем плечом.
Во двор выбежали трое волхвов. Один был старый, с редкой бородой, в длинной, почти до щиколоток, одежде; другой — сухой, с впалыми щеками и быстрыми глазами; третий — молодой, ещё крепкий, но уже с тем выражением лица, какое бывает у человека, привыкшего громко говорить перед толпой. Они несли связки трав, деревянную чашу и пучок ремней с медными бляшками. Во двор они ворвались, заговорили разом, сбились, а потом старший, размахнувшись так, что рукав сполз с локтя, закричал:
— Не стойте под открытым небом. Несите жертву. Где бык? Где бык?
— Какой тебе бык, — огрызнулся дружинник у ворот, не выпуская створки. — У меня рука трещит.