Страница 75 из 128
— Потому что оно идёт не через ворота.
Слова вышли просто. Без таинственности, без шёпота. И от этого прозвучали страшнее.
Стражник стоял, не двигаясь. Он хотел ещё что-то сказать, но тут увидел, как по шее Игната, из-под волос, выкатилась свежая тёмная струйка и пошла за ворот. Там тоже был шрам, старый, раньше незаметный под щетиной и волосами. Теперь он открылся, будто его полоснули заново. Игнат коротко выдохнул и прижал ладонь к затылку.
— Святой крест, — прошептал стражник. — Да это же...
Он не договорил и быстро, уже не стесняясь, попятился к караулке. Губы у него шевелились беззвучно. Он всё ещё держал копьё перед собой, но не как оружие, а как палку, отделяющую его от скверны.
Игнат снова услышал берцы.
На этот раз они шли совсем близко. Кто-то остановился у железной двери с глазком. Ключ провернулся в замке. Металл скрежетнул. Игнат вскинул голову, лицо напряглось, рука сама выбросилась вперёд.
— Не открывать, сука, — рявкнул он в пустоту. — Я сказал, не открывать. Назад отошёл. От кормушки руки убрал. Убрал, я сказал.
Он вскочил так резко, что скамья опрокинулась. Боль прострелила сразу в три места, тело скрутило, но он всё равно шагнул к невидимой двери и ударил по воздуху ладонью, будто отталкивал чужие руки. Голос его сорвался на грубый, быстрый жаргон, в котором слова летели одно на другое и ломались о зубы:
— Не ломись, падла. Не в хату. Не по беспределу. Сначала старший, потом разговор. Съебался от глазка. Живо.
Для двора X века это было уже не просто безумие. Это был настоящий чужой язык. Не церковный, не княжеский, не варяжский, не греческий, не печенежский — не любой из тех, что могли слышать люди терема. Стражник за дверью караулки охнул, точно ему самому дохнули в лицо. Потом раздались быстрые шаги: он наконец побежал звать старшего.
Игнат остался один с двумя мирами сразу.
Он тяжело дышал, держась за клеточную решётку. Кровь с руки капала на доски. По левому боку струйка дошла до пояса. Электрическая лампа над головой мигала с лучиной вразнобой. Одна давала тёплый жёлтый свет, другая — холодный, белёсый, больной. От их наложения тени то пропадали, то вспухали, то ложились не там, где должны. У дальнего столба навеса темнота вздрагивала чуть сильнее остального мрака. Игнат смотрел туда, не моргая слишком долго. Потом опустил глаза, потому что заметил: пока смотришь прямо, ничего не происходит; стоит перевести взгляд — и пятно тьмы оказывается ближе.
Он разжал пальцы, снова сжал. Проверил дыхание. Вдох короткий. Выдох длиннее. Ещё раз. Спазмы не ушли, но между ними стало возможно считать, слушать, отмечать. Он не сопротивлялся больше самому наложению миров. Оно не слушалось. Чем яростнее он пытался вытолкнуть бетон из глаз, тем сильнее дерево ускользало и лампа начинала жужжать над самым ухом. Тогда он сделал другое: перестал спорить с тем, что видит. Пусть бетон будет бетоном. Пусть брёвна остаются брёвнами. Пусть железная дверь стоит поверх решётки. Надо было не выкинуть одно из головы, а жить внутри обоих сразу.
Он повернул голову к левому проходу. Шрам под лопаткой дёрнуло коротко, но сильно.
Потом — к правой стене. Там отозвалось бедро.
Потом — к низкому участку у земли, где мокро блестела лужа. Грудь сжало так, что воздух пришлось буквально выдирать.
Связь укреплялась. Боль не просто разрывала. Она показывала. Там, где холоднее, где темнее, где воздух пахнет озоном сильнее, там прорыв ближе. Игнат не улыбнулся и не выругался. Только медленно кивнул самому ощущению, как кивнул бы толковому разведчику. Это было мерзко, страшно и полезно одновременно.
Снаружи послышались голоса. Сначала один — испуганный, сбивчивый, молодой. Потом второй — старше, резче, с раздражением человека, которого оторвали от дела и тащат к чьему-то бреду. Шаги приблизились. В круг света вошёл начальник караула, широкоплечий, с сединой в бороде, в кольчужной рубахе под кафтаном. За ним — тот самый молодой стражник, уже бледный, с глазами, которые не решались смотреть в клетку. Ещё двое остались позади, не подходя близко.
— Где колдовство? — спросил начальник караула с тем нарочитым презрением, которым взрослые люди пытаются задавить чужой страх прежде всего в себе.
Молодой стражник ткнул рукой в клетку и сразу опустил её.
Игнат сидел на корточках у решётки, одной рукой держась за прут, другой зажимая бок. Кровь была видна. Не столько, чтобы умереть на месте, но достаточно, чтобы ни один здравый человек не назвал это обычной царапиной. Лицо у него блестело от пота. Волосы прилипли ко лбу. Однако глаза были открыты, трезвые и слишком спокойные для бесноватого.
Начальник караула подошёл ближе, но всё же не вплотную.
— Это он себя так разодрал?
Молодой открыл рот.
— Я не видел, чтобы...
— Замолчи. — Старший снова посмотрел на Игната. — Что с тобой?
— Не со мной, — ответил Игнат.
— А с кем?
— С местом.
— Ты умничаешь.
— Я говорю.
Начальник караула хмыкнул. Он ещё пытался взять верх обычной воинской грубостью.
— А я вижу упрямого пленника, который решил напугать сторожу. Кровь у тебя откуда?
— Из старого.
— Что за старое?
— Тюрьма.
Старший скривился.
— Опять ты со своим туманом.
— Мне сейчас не до тумана.
— А мне не до твоего бреда.
Он сделал полшага ближе. Игнат поднял голову.
— Не сюда.
— Что?
— Не сюда, я сказал.
— Ты мне указывать будешь?
— Ещё шаг — и вы людей потеряете.
Это уже был не спор двух мужчин о власти. Начальник караула хотел задавить пленника присутствием, оружием, возрастом, службой. Игнат же отвечал не силой тела, которой сейчас не имел, а точностью. Он не повышал голос. И именно это останавливало сильнее крика.
— С чего бы мне тебе верить?
— Ни с чего. — Игнат тяжело выдохнул. — Просто делай.
— Что?
— Свет везде. Ни одной тёмной дыры. Проходы перекрыть. К собакам людей не посылать по одному. У конюшни — по двое. Детей из нижних ходов одних не выпускать. И дверь под теремом не открывать.
Начальник караула замер на последней фразе.
— Откуда ты знаешь про дверь?
— Поздно спросил.
Молодой стражник тихо выдохнул и перекрестился снова. Старший услышал это, резко повернул голову, зло шикнул на подчинённого, потом опять посмотрел на Игната. Теперь в его взгляде раздражение смешалось с настороженностью.
— Кто тебе сказал?
— Ночь сказала.
— Паясничаешь.
— Нет.
Игнат поднял голову к темноте над навесом. Лампочка и лучина мигнули вразнобой. Тень у столба сдвинулась на ширину ладони, хотя ветер не шевелил ничего. Шрам у лопатки взорвался болью так резко, что он зажмурился и вцепился в прутья обеими руками. Начальник караула отшатнулся сам, потому что увидел: пленник закрыл глаза не в притворстве, а от настоящей рези, и в ту же секунду над левым плечом у него проступили две новые тёмные полосы, словно кожу там провели тупым ножом.
— Назад! — рявкнул Игнат, не открывая глаз.
На этот раз крик был обращён не только к видению. Старший караула, сам того не заметив, действительно подался вперёд. Он остановился мгновенно.
Из тёмного угла двора донёсся скрип. Не дерева о дерево, не сапога о доску. Будто кто-то медленно провёл ногтем по мокрой коже. Все трое услышали это одинаково ясно. Молодой стражник выругался в голос. Старший резко обернулся, рука легла на меч.