Страница 74 из 128
Стражник попятился.
Ему было видно только одно: пленник бился в клетке, корчился, разговаривал с пустым местом, ругался на непонятном языке, а из давно затянувшихся рубцов у него выступала кровь. Для человека его времени этого было более чем достаточно. Он быстро перекрестился — сперва неловко, будто стыдясь собственного испуга, потом ещё раз, уже широко и с шёпотом, в котором молитва путалась со страхом.
— Господи, отжени... Господи, помилуй... — забормотал он. — Не к добру. Не к добру это.
Игнат поднял голову на звук молитвы и на миг будто вернулся. Он увидел стражника ясно: деревянный двор, копьё, перекошенное лицо, блеснувший крестик на шее. Электрическая лампа всё ещё висела над ним, но теперь сквозь неё просвечивала обычная смоляная лучина в кованом держателе. Два света мигали вместе, накладываясь и сбивая глаз. От этого у Игната затошнило ещё сильнее. Он сплюнул в сторону, сглотнул и сказал уже осмысленно, хотя голос ломался:
— Слушай сюда. Не подходи.
Стражник застыл.
— Я и не собирался.
— И никого не подпускай близко.
— С чего бы мне тебя слушать?
— Потому что это не я.
— А кто?
— Я сказал: не я.
Он упёр ладони в колени и попытался выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Воздух царапал горло. Где-то рядом, в другом, невидимом коридоре, снова проскрежетала тележка. За ней хлопнула железная дверь. А здесь, во дворе, в это же самое время пёс завыл так близко, будто уткнулся носом в саму клетку. Игнат дёрнул головой к звуку, потом снова к пустой бетонной стене, и на несколько мгновений оба пространства встали одно поверх другого так плотно, что он уже не мог понять, на каком полу сидит: на мокрых досках или на сером шершавом бетоне.
Он протянул руку вбок, чтобы опереться о стену. Под ладонью сперва оказался холодный, сухой бетон. Игнат даже почувствовал шершавость мелкой крошки. Но в следующий миг пальцы ушли в мокрую трещину между брёвнами и нащупали мягкий мох. От этой перемены тело ответило сразу. Его вывернуло сухим спазмом. Он не успел отвернуться. Желчь обожгла рот. На доски клетки тёмным пятном растеклась кислая рвота.
Стражник сделал ещё шаг назад и уже не скрывал страха.
— Бесноватый, — сказал он совсем тихо. — Его рвёт и ломает. Божья Матерь.
Игнат вытер рот тыльной стороной ладони. На коже тут же осталась кровь — не изо рта, а со шрама у запястья, который тоже раскрылся. Он посмотрел на руку так, как смотрят на вещь, которую проверяют на прочность, и медленно сжал пальцы. Боль вспыхнула до плеча, но вместе с ней пришло кое-что ещё: ясность, короткая, холодная, как просвет между двумя ударами.
Шрамы открывались не все сразу и не случайно. Они отзывались волнами. Сначала грудь. Потом бок. Потом плечо. Затем бедро. И каждая новая вспышка боли приходила не сама по себе, а вместе с изменением воздуха. Когда холод сгущался у восточной стены двора, тянуло по рёбрам. Когда темнел угол у прохода к воротам, резало плечо. Когда за навесом выли на собачьем дворе, отдавало в бедро так, что пальцы сводило. Связь была ещё рваной, но уже повторялась. Игнат опустил голову, зажмурился на секунду, затем открыл глаза и посмотрел не на кровь, а в темноту между столбами навеса.
— Там, — сказал он.
Стражник вздрогнул.
— Где?
— Слева от прохода. Не смотри долго.
— Что там?
— Тянет оттуда.
Стражник хотел ответить грубо, вернуть себе силу хотя бы словом, но вместо этого сам повернул голову. Под навесом, у мокрой стены, действительно лежала тень. Обычная, ночная, как от столба и сложенных у стены бочек. Только лучина в железном держателе горела справа, а тень лежала так, словно свет шёл слева. Стражник смотрел всего миг, не больше, и всё же почувствовал, как по шее пошёл холод. Он тут же отвёл глаза и выругался вполголоса.
— Я ничего не видел.
— И не надо, — сказал Игнат.
Теперь он говорил иначе. Не метался между голосами, а как будто выбирал слова, сцепляя их одно с другим через боль. Судорога ещё шла по телу, но внутри неё уже появилась работа: не спасение, не слабая надежда, а трезвое считывание того, что происходит.
Снаружи, за галереей, пробежали двое. По шагам было слышно, что люди уже заражены чужим страхом: скорость была лишняя, дыхание слишком частое, один даже задел плечом стену и чертыхнулся. До слуха долетали обрывки слов про конюшню, про сломанную стойку, про холод в ведре, про собак, которые не идут на свист. Игнат слышал это и одновременно слышал совсем другое: далёкое металлическое бряцанье, сухой командный окрик, мат сквозь зубы, хлопок кормушки, скрип тележных колёс по бетону. Будто в голову ему сыпали два набора звуков сразу и требовали от них одного смысла.
Он поднялся на ноги медленно, не с первого раза. Сначала упёрся рукой в скамью. Потом нога поехала на мокрой доске. Потом он всё же выпрямился. Рубаха прилипла к спине. Кафтан на груди намок. Судорога прошла по плечам, но уже слабее. Стражник следил за ним с тем напряжением, с каким смотрят на собаку, у которой подозревают бешенство: жалость ещё не умерла, но близко не подойдёшь.
— Сядь, — сказал стражник, сам не веря ни своему приказу, ни тому, что пленник его послушает. — Сядь, говорю.
Игнат посмотрел на него. Взгляд у него был мутный лишь секунду, потом прояснился. Голос стал ниже.
— Ты начальника караула звал?
— Я... — Стражник запнулся. — Я собирался.
— Иди и зови.
— Не смей мне приказывать.
— Иди и зови, пока у вас ещё есть время.
— Время для чего?
Игнат медленно перевёл взгляд на тёмный проход за спиной стражника. Там, поверх двора, поверх ночи, он видел длинный бетонный коридор, пустой, с редкими дверями и грязным светом. В конце коридора кто-то стоял. Не человек из тюрьмы и не киевский стражник. Фигура была слишком тёмной и слишком неподвижной. Сколько он ни всматривался, лица не было. Но холод оттуда шёл настоящий, не виденческий. Игнат сделал короткий вдох через нос. Озон и гниль стали сильнее.
— Для того, чтобы закрыть всё, что ещё можно закрыть, — сказал он.
Стражник выпрямился, будто его уязвило то, что власть ускользает. Ещё мгновение назад он был вооружённым человеком вне клетки, а перед ним — корчащийся пленник в крови. Теперь же пленник стоял, пусть и дрожа, но говорил так, как обычно говорят старшие в бою, когда уже поздно спорить.
— Ты мне не воевода, — резко бросил стражник.
— А ты мне не поп. Молиться потом будешь. Сейчас иди.
Стражник вспыхнул от этой грубости, шагнул ближе, копьё поднялось выше.
— Замолчи.
Игнат даже не шелохнулся.
— Подойдёшь ещё на шаг — начнёшь орать.
— Это я-то?
— Да. Потому что не поймёшь, что тебя коснулось.
Стражник остановился.
Они смотрели друг на друга молча несколько ударов сердца. Потом с собачьего двора раздался такой вой, что у молодого воина лицо дёрнулось само собой. Вой перешёл в визг, будто пса дёрнули за внутренности, и вдруг оборвался. Следом где-то у стены прошуршало, как будто по сырой земле протянули мокрую сеть.
— Слышал? — спросил Игнат.
Стражник не ответил.
— Ещё раз услышишь — уже поздно будет.
— Ты откуда знаешь?
Игнат тяжело опустился на скамью. Не потому, что сдался, а потому, что новая волна боли ударила в бедро и под лопатку так резко, что колени разом ослабли. Он ухватился за край доски, переждал два коротких спазма и только потом произнёс: