Страница 73 из 128
Глава 18. Синдром фантомных болей
Клетка стояла во внутреннем дворе, под навесом, между глухой стеной хозяйственного сруба и проходом к малым воротам. Ночью это место обычно не жило, а терпело. Доски темнели от сырости. Железные полосы на дверце тускло блестели, будто никогда не высыхали. Сквозь неплотно пригнанные доски навеса местами тянуло холодом. От бочек у стены пахло старой водой и дубовой клёпкой. От земли — грязью, навозом, золой, конским потом, мокрой соломой. В такую ночь человек, сидящий в клетке, слышал больше, чем видел: как где-то на дворе подрагивает цепь, как скрипит верёвка на колодезном журавле, как далеко, очень далеко, за несколькими стенами, лошадь коротко ударяет копытом и тут же смолкает. Но этой ночью звуки не лежали на своих местах. Они шли один на другой, цеплялись, путались, возвращались уже не теми голосами.
Игнат стоял, держась за решётку, и ждал, пока караульный исполнит приказ или хотя бы донесёт его слова наверх. Однако ждать пришлось недолго: боль пришла раньше людей. Она не была похожа ни на ломоту после побоев, ни на тугую судорогу старых ран на холоде. Сначала под кожей у ключицы как будто кто-то с силой провёл тупым крюком. Потом отозвался рубец на боку. Потом зажгло на внутренней стороне бедра, там, где мясо когда-то срослось плохо и зимой тянуло при каждом шаге. Игнат не согнулся сразу. Он лишь сильнее стиснул прутья, и костяшки на руках резко выступили. Потом боль ударила во все шрамы разом, без очереди, без пощады, и он, сам того не желая, выдохнул сквозь зубы так, что звук вышел злой, почти собачий.
За дверью караулки кто-то шевельнулся.
— Опять ты? — донёсся недовольный голос. — Ляг и не вой.
Игнат обернулся на голос, но увидел не караулку.
Стена напротив клетки, деревянная, почерневшая от лет и сырости, на миг выпрямилась у него в глазах и стала серой, гладкой, литой. Щели между брёвнами исчезли. Вместо них проступила мёртвая ровность бетона, холодного даже на вид. На потолке, которого в клетке толком не было, вспыхнула тусклая электрическая лампа в мутном плафоне. Она не горела ровно. Она мерцала с тяжёлым, глухим гудением, и этот гул Игнат узнал не ухом, а спиной, шеей, зубами. Воздух на один вдох сделался суше, как в бетонной коробке строгого режима, где нет окна, а есть только грязный свет и чужой пот, въевшийся в стены. Он моргнул. Лампа осталась. Игнат протянул руку к стене — не осторожно, а грубо, как человек, который хочет проверить не видение, а преграду, — и ладонь прошла сквозь серую плоскость, нащупав вместо неё влажное дерево, размякшее от гнили у шва.
От этого несовпадения его сразу качнуло. Желудок подступил к горлу. В глазах на миг потемнело. Он отдёрнул руку не потому, что испугался дерева, а потому, что тело не смогло принять сразу два ощущения: гладкий бетон под взглядом и сырой брус под пальцами. Он шагнул вбок, пяткой зацепил край скамьи, налетел бедром на решётку и только тогда снова увидел перед собой брёвна. Но электрическая лампа не исчезла. Она висела поверх ночи, поверх навеса, поверх сырого дерева и мерцала так, словно имела на это полное право.
Караульный, молодой, широколицый, ещё не оправившийся от сонной злости, подошёл ближе и остановился в двух шагах от клетки. В руке у него было копьё, но держал он его не всерьёз, а по привычке. На поясе болтались ключи. Он уже собирался выругаться, но осёкся, потому что увидел лицо Игната.
— Ты чего вылупился? — спросил он после короткой заминки, стараясь вернуть себе обычную грубость. — Корчить тебя начало, так ляг. Не ты первый.
Игнат ответил не сразу. Он смотрел не на стражника, а в угол клетки, где тень от столба навеса сливалась с мраком. В том углу, сквозь двор и дерево, он видел теперь другую дверь. Тяжёлую, железную, с круглым глазком на уровне лица. Внизу у неё темнела щель для миски. По ту сторону кто-то шёл. Берцы ставились по бетону тяжело, вразвалку, с тем уверенным стуком, с каким ходят люди, привыкшие к закрытым коридорам и чужому страху. Для стражника это место молчало. Игнат же слышал оба слоя сразу, и от этого у него начинало звенеть в голове.
— Отойди от двери, — сказал он вдруг хрипло.
— От какой ещё двери?
— От железной, блядь.
Стражник поморщился.
— Ты что несёшь?
— Не суйся в кормушку. Пальцы отрежут. Сука, не лезь.
— Ты с кем говоришь?
Игнат резко повернул голову, будто отвечая не караульному, а тому, кто подходил с другой стороны стальной двери. Лицо его на миг стало чужим. Не безумным ещё — просто напряжённым до такой степени, что кожа на скулах натянулась. Он выставил ладонь в пустоту и сказал быстро, отрывисто, на чужом для этого места языке:
— Назад отошёл. Я сказал, назад. Не рамси. Не лезь ко мне в хату. Сначала стук, потом базар. Не понял, что ли.
Стражник отступил на полшага сам, хотя слов до конца не понял. Он уловил только злобу, приказ, грязные звуки, не похожие на знакомую речь, и это задело его сильнее крика. Копьё у него поднялось выше. Теперь он держал его уже не лениво.
— Эй. Эй, ты, — сказал он. — На кого ты гавкаешь?
Игнат его будто не слышал. Из темноты шёл ещё и другой шум: лязг ключей, далёкие крики, скрежет железной тележки по бетону, короткий визг дверной петли, чей-то мат, чьё-то хриплое «подъём», — и всё это налезало на реальный мир, где за клеткой во дворе ржала лошадь, хлопала створка, кто-то бежал по галерее и звал конюха. Город не исчез. Он смешался с другим местом, чужим этой эпохе, и одно от другого не отлипало. Игнат качнул головой, будто стряхивал воду, но звуки не ушли. Наоборот, стали ближе.
Боль в шрамах усилилась рывком. Рубец на груди, старый, кривой, словно взрезали изнутри. Игнат схватился за кафтан на груди и стиснул ткань. Пальцы тут же намокли. Он посмотрел вниз. Сквозь рубаху, там, где давно всё затянулось грубой бледной кожей, выступало свежее тёмное пятно. Кровь шла медленно, но настоящая, живая, тёплая. Следом открылась старая полоса у ребра. Потом капля проступила на шраме у плеча. Это не было похоже ни на царапину, ни на случайно сорванную корку. Кожа расходилась строго по старым линиям, как будто чья-то невидимая рука заново проводила по ним ножом.
Игнат опёрся плечом о столб и сполз бы вниз, если бы не упрямство тела. Он удержался, согнулся, втянул воздух, но вдох вышел рваный. Его начало трясти не от холода, хотя холод уже входил под рубаху, а от того, как резко боль разбивала дыхание на короткие куски. Стражник увидел кровь и теперь уже не ругался. Он моргал часто и беспорядочно, переводя взгляд с лица пленника на его грудь, где ткань темнела всё сильнее.
— Кто тебя трогал? — спросил он, и в голосе впервые прозвучало не раздражение, а растерянность. — Кто тебе это сделал?
Игнат поднял голову, будто вопрос дошёл до него издалека.
— Не они, — сказал он с усилием.
— Кто не они?
— Уже пришло.
— Что пришло?
Игнат вдруг ударил кулаком по воздуху перед собой, словно отбиваясь от чьей-то руки. Потом ещё раз. Не широко, не по-боевому. Это были короткие судорожные движения человека, которого бьют там, где другие не видят удара. Он отступил к задней стене клетки, споткнулся о скамью и сел не по своей воле, а потому, что ноги подломились. Судорога пошла от живота к плечам, стянула тело в жёсткий комок и тут же отпустила, чтобы через миг вернуться сильнее.
— Не надо дубинку, — прошипел он в пустоту. — Не по почкам, сука. Не сюда. Я сказал, не сюда.
Он закрыл левый бок рукой так, будто уже знал, куда придётся следующий удар. И в тот же миг рубец под рёбрами разошёлся ещё на полпальца, кровь пропитала ткань и потекла по коже.