Страница 72 из 128
Клетка стояла в сырой камере, где железо всегда было холодным, а стены пахли известью и застарелой влагой. Ничто здесь не менялось быстро. Даже ночь приходила сюда медленно. Игнат сидел на низкой скамье, опершись спиной о стену, когда резь в старых шрамах подняла его так резко, будто тупой нож прошёлся ему по рёбрам. Он не вскрикнул. Только открыл глаза и выпрямился.
Боль шла не из одного места. Она шла сразу из нескольких: по левой стороне груди, где когда-то плохо срослась рана; по плечу; по старому рубцу на бедре; по полосе у ключицы. Это была не новая боль и не обычная. Так ломило перед приступом лихорадки в степи, так ныло за день до сильной бури, но сейчас к ней примешалось другое — запах. Он втянул воздух и замер.
Озон.
И гниль.
Не тюремная сырость, не тухлая вода из канавы, не мышиный дух. Именно озон — сухой, острый, — и под ним гниль, тяжёлая, холодная, такая, от которой язык покрывается металлом. Игнат медленно поднялся. Цепь у ноги звякнула по камню. За дверью караульной кто-то кашлянул, зевая.
Игнат подошёл к решётке и положил на неё ладонь. Железо было холоднее обычного.
— Эй, — сказал он.
Голос вышел низким, хриплым со сна, но без всякой сонливости уже.
За дверью шевельнулись.
— Чего тебе?
— Иди за старшим.
— Ночь на дворе. Ляг.
— Иди за старшим.
— Сдурел.
Игнат сжал прутья так, что побелели костяшки. Он не кричал. В этом и было страшнее.
— Иди. Сейчас.
Караульный показался в проёме, молодой ещё, с копьём в руке и недовольным лицом человека, которого будят по пустякам. Но, увидев Игната, он притормозил. Тот стоял слишком прямо для человека, недавно лежавшего полуживым, и смотрел не на него, а мимо, как будто слушал что-то за стеной.
— Что началось-то у тебя?
— Наверху шум?
— Есть немного.
— Лошади?
Караульный моргнул.
— Ну... да. А тебе что?
— Собаки?
— Тоже.
Игнат отнял руку от решётки. На железе остались тёмные влажные следы от ладони.
— Иди за княгиней.
— Ты совсем...
— Сейчас.
— Да кто ты такой, чтобы...
Игнат повернул голову и посмотрел на него так, что парень недоговорил. Это был не взгляд заключённого, который просит. Это был взгляд человека, который уже увидел то, что другой ещё только услышит.
— Скажи ей, — произнёс Игнат медленно. — Воздух пошёл. Скажи: шрамы открылись. Скажи: пахнет. Она поймёт.
Караульный усмехнулся было по привычке, но тут же перестал. Из глубины коридора, где никакого сквозняка быть не могло, дохнуло холодом. Лампа в нише дрогнула, выбросила чёрный язычок копоти и едва не погасла. Караульный обернулся к ней, выругался вполголоса и уже без прежней уверенности спросил:
— Это ты откуда знаешь?
— Иди, — повторил Игнат. — Они уже пришли.
На дворе, у северной стены терема, где свет фонарей не доставал до самого низа бревенчатого частокола, тени уже двигались отдельно от людей. Они не шли по земле, как идут звери, и не крались, как воры. Они отделялись от углов, перебегали по чёрным полосам между двумя пятнами света и снова замирали там, где глаз случайно соскальзывал в сторону. Никто из слуг этого ещё не заметил. Люди были заняты живым, шумным, понятным. Но тёплый, обжитой терем уже дышал иначе. Холод входил в него не через окна и не через щели. И там, глубоко под камнем, в забытом капище, фиолетовый свет всё ещё жил в узоре, не гас и не успокаивался.
Маяк был зажжён.
И ночь только начиналась.