Страница 7 из 128
— И должен, — отозвался десятник, уже поправляя на плече Варвару, которая билась и плакала. — Такого мёртвым не повезу. Связать руки. Голову перевяжите, чтоб не истёк. За него ещё спрос будет.
— Ты видал, что он с Гордятой сделал?
— Видал.
— И с Микулой.
— Видал, сказал. Потом охать будешь. Делай.
Кто-то опустился на колено рядом с Игнатом. Пахнуло сырой шерстью и потом. Ему заломили одну руку, потом вторую. На запястья легла верёвка — грубая, волокнистая, тугая. Он попытался сжать пальцы, но дрогнул только средний палец, и не больше.
Туман на берегу чуть расступился, и сквозь него стали видны остальные. Чуть выше по склону стояли ещё люди, кони, какие-то тюки, длинные жерди, копья. На круглых щитах проступали знаки; краска была сбита, но кое-где держалась: тёмные полосы, углы, грубые звериные морды, кресты, пятна красной охры. Железо на шлемах было простое, но крепкое. На одном клинке, воткнутом в землю, Игнат заметил ровный узкий спуск, хороший металл, не грубую ковку. Эти подробности он увидел отчётливо, словно они были важнее собственного удара по голове.
Рядом стонал тот, кому он сломал колено. Стон был низкий, сдержанный, злобный. Тот, что получил по шее, всё ещё лежал лицом вниз и дышал тяжело, свистяще. Третий держал изуродованную руку и шептал сквозь зубы проклятия. После короткой ярости вокруг и правда наступила тишина — та самая, о которой вспоминают потом не из-за её покоя, а потому, что в ней особенно ясно слышны дыхание живых и боль раненых.
В этой тишине Варвара плакала уже не криком, а частыми, ломаными всхлипами у десятника на плече. Он пару раз тряхнул её, чтобы перестала дёргаться.
— Тише ты, — буркнул он. — Не то свяжу, как ягнёнка.
Она не понимала ни слова, но от грубого голоса плакала только сильнее.
Игнат попробовал повернуть голову в их сторону. Получилось лишь на несколько пальцев. Боль в затылке пошла не ударом, а вязкой горячей волной, и с этой волной подступила тошнота. По виску поползло тёплое. Кто-то туго замотал ему голову какой-то тряпкой, затянул так, что в глазах стало ещё темнее.
— Не дави так, дурень, — сказал один из дружинников. — Ещё сдохнет.
— Не сдохнет. Крепок.
— Крепок, — со злой усмешкой повторил молодой. — Эка крепость в штанах чудных.
— Рот закрой, — бросил десятник. — Ты первый под него бы и лёг, кабы я не отскочил.
Молодой оскалился, но промолчал.
Игната подняли не сразу. Сперва обыскали. Из карманов вытащили всё подряд: телефон, уже мёртвый и бесполезный, пластиковую карту, складной нож, смятый чек, зажигалку, горсть мелочи. Каждый предмет вызывал короткое глухое недоумение, но не больше. Никакой ценности они в этих вещах не видели, а потому бросали их в общую кучу на щит.
— Что за камешки? — спросил один, звякнув монетами.
— Медяшки, небось.
— Лёгкие больно.
— Потом глянем. Бери всё.
Телефон десятник покрутил в руке дольше. Чёрный прямоугольник с треснувшим углом не походил ни на амулет, ни на коробочку, ни на зеркальце.
— Колдовство, что ли?
— Разломать.
— Не трожь, — сказал десятник. — Старшие сами глянут.
Он сунул телефон за пояс, будто просто прибрал чужую диковину к прочему добру.
Только стетоскоп поднимать никто не спешил. Он так и лежал в грязи, полузасыпанный серой кашей, и трубка его, чёрная, тонкая, нелепо блестела на этом берегу, как жилка из другого мира. Игнат увидел его краем глаза и снова дёрнулся, едва заметно.
— Что он уставился? — спросил молодой.
— Да пёс с ним.
Но Варвара, всё ещё всхлипывая на плече десятника, тоже увидела стетоскоп. Она вытянула к нему руку.
— Моё. Дайте. Это моё.
Слова её никто не понял. Десятник раздражённо подхватил её под бёдра повыше.
— Уймись.
Она забилась опять. Тогда один из воинов, не самый злой, нагнулся, поднял стетоскоп двумя пальцами, как странную дохлую змею, и сунул за ремень у себя на боку.
— Чтоб не визжала.
— На что тебе эта дрянь?
— Потом брошу.
Игнат увидел это и на миг перестал слышать остальное. Потом опять пришли берег, туман, гул крови в голове.
Его наконец подняли. Не бережно. Двое взяли под руки, рывком поставили на ноги. Ноги подломились. Земля под ними сразу поплыла. Тогда ему подбили сапогом под колено, заставили опуститься снова, но уже не падать, а висеть на чужих руках. Перед глазами качнулись щиты и серый воздух.
— Не донесём так, — сказал кто-то. — Сам не пойдёт. Он сейчас расползётся.
— Волокушу, — ответил десятник. — Или на коня поперёк. Только голову держите.
— А девчонка?
— Со мной пойдёт.
Варвара услышала слово, которого не понимала, но по тону догадалась, что речь о ней, и снова потянулась к Игнату.
— Папа. Папа, я тут. Папа.
Он собрал остаток сил, поднял веки, будто это был отдельный труд, и посмотрел на неё.
Лицо её дрожало, нос был в грязи, волосы выбились из-под шапки, которой уже не было, губы посинели от холода и плача. Она тянулась к нему обеими руками, пока десятник не перехватил их одной ладонью. Игнат хотел сказать ей хоть что-то, одно слово, простое, пригодное и для площади, и для камеры, и для этого берега. Но рот наполнился металлическим привкусом крови, и вышел только сиплый выдох.
— Гляди, ещё зубы скалит, — буркнул молодой дружинник.
— Он не скалит, — ответил тот, кто подобрал стетоскоп. — Он держится.
— Ну и пусть держится. Недолго ему геройствовать.
Десятник коротко сплюнул в грязь и посмотрел на Игната уже без прежней горячки. Так смотрят на вещь опасную, но от этого не менее ценную.
— Оклемается, — сказал он. — Этот не из мягких.
Потом он мотнул головой в сторону реки.
— Уходим. На берегу не торчать. Вон, туман стелется, как на поганое место. И так день дурной.
Они двинулись.
Игната волокли сначала по грязи, потом почти несли, давая ногам только касаться земли. Каждый толчок отдавал в затылок новым ударом. Перед глазами слипались туман, щиты, конские ноги и серое небо. Иногда всё пропадало совсем, и тогда оставался только плач Варвары где-то рядом. Иногда возвращалось резко, и он снова видел то ременную пряжку на чужом поясе, то зазубрину на булаве десятника, то тёмный налёт на копейном наконечнике. Даже теперь его взгляд цеплялся за детали, будто телу уже было всё равно, а какая-то упрямая часть внутри продолжала собирать сведения для будущего, которого могло и не быть.
Берег уходил назад. Камыши редели. Туман полз по земле, задевая сапоги, будто хотел спрятать следы. От реки веяло ледяной сыростью. От людей — дымом и войной. От собственной тряпки на голове — кровью.
Варвара перестала плакать не потому, что успокоилась, а потому, что выбилась из сил. Теперь она только тихо икала, и этот звук был хуже крика.
Игнат услышал его, попробовал снова поднять голову и не смог.
Тьма пришла не одним ударом, а как вода, заливающая яму. Сначала она собралась по краям зрения. Потом съела лица, щиты и небо. Потом исчезли даже звуки. Последним осталось ощущение грязи на щеке, тугой верёвки на запястьях и того, что Варвару уносят от него живую, но уже не в его руках.
После этого не осталось ничего.