Страница 56 из 128
— Слушаю, — ответил начальник стражи.
К утру клетку не перенесли, но опоры под неё поставили новые, грубые, толстые, из свежего дерева. Работали трое плотников под надзором двух вооружённых стражников. Игната на время работ не выводили, только заставили сесть в дальний угол и держать равновесие, пока под днищем поднимали и подпирали балки. Он сидел молча, иногда упираясь ладонью в доски, чтобы не завалиться при новом толчке. Начальник стражи сам стоял рядом, не доверяя больше никому. Плотники, хотя и были люди мирные, косились на заключённого с таким уважением, будто перед ними не сидел измождённый человек в клетке, а лежал острый инструмент, способный порезать даже в ножнах.
К рассвету дождь ослаб, но грязь никуда не делась. Во дворе все были одинаково испачканы: стража, плотники, начальник, посыльные. Сапоги у всех были в одной жиже, плащи — в одной воде. Разница между свободным и заключённым в эту ночь действительно сократилась внешне, хотя вовсе не исчезла, разумеется. Игнат сидел за прутьями. Остальные стояли снаружи. Но теперь и стоящие чувствовали это место иначе. Клетку обходили не вплотную, а чуть стороной. Говорили возле неё тише. Когда приходилось подходить, сперва смотрели не только на замок, но и на сидящего внутри.
К полудню слух уже пошёл по терему и дальше — к слугам, к кухне, к конюшням, к дальним кладовым. Слух жил собственной жизнью и от фактов быстро отделился. Где-то говорили, что колдуна хотели удавить, а он воскрес. Где-то — что он сам завалил клетку на тех, кто к нему полез. Где-то — что в грозу у его решётки видели синеватый свет. Это было неправдой. Но неправда редко просит разрешения. Она просто идёт быстрее правды.
Волка к тому часу уже не было видно. Его утащили вниз, в темницу, и там он перестал быть десятником. Статус исчез не в ту секунду, когда ему заломили руки, а тогда, когда по двору пошёл слух, что он полез ломом на княжеское имущество без ведома княгини и не довёл дела до конца. Для воина это хуже многого. Даже те, кто вчера мог бы ему сочувствовать из-за старой раны, сегодня отводили глаза. Не из жалости к Игнату. Из страха перед тем, как быстро один неверный ночной ход превращает десятника в арестанта.
К вечеру начальник стражи пришёл к клетке ещё раз. Не с факелом, а при сером остатке дня. Дождь уже перестал, но с крыш ещё капало. Он остановился, глянул на новые опоры, на замок, на караул по обе стороны и лишь потом — на Игната.
— Теперь тебя будут стеречь лучше, — сказал он.
— От кого? — спросил Игнат.
— От своих же, выходит.
— Полезно.
— Не радуйся. Это не дружба.
— Я видел.
Начальник стражи чуть кивнул. Он и не думал предлагать дружбу. У него была другая задача: чтобы в его карауле больше никто не работал ночью ломом по приказу личной злобы.
— Если увидишь ещё что-нибудь раньше нас, — сказал он, — ори так же.
Игнат усмехнулся одним углом рта.
— Вам понравилось.
— Мне понравилось, что я успел.
На этом они и разошлись. Сухой человек, сухой разговор. Но после него порядок закрепился окончательно. Теперь уже не просто Ольга велела сохранить заключённого. Теперь начальник стражи принял это как собственное дело.
Ночью, когда терем снова стал затихать, клетка стояла уже ровнее, чем прежде. Толстые новые подпоры, тёмные от свежей влаги, держали её крепко. Железо было вычищено от грязи. Возле пристройки несли службу двое не из волчьего десятка, а из тех, кого начальник подбирал сам. Они не болтали и не крестились зря. Только один раз, когда издали, со стороны конюшен, донёсся внезапный, тревожный ржач, один из них всё-таки повернул голову слишком резко.
Игнат сидел у решётки и слушал. Теперь он слушал не клетку. Клетка стояла крепко. Он слушал двор, стену, далёкую темноту за теремом. Гроза ушла, но после неё город редко засыпает спокойно. Где-то лаяли собаки. Потом разом смолкли. Потом снова зашумели, но уже с другого конца. Ветер стих, и оттого стал слышнее другой звук — глухой, далёкий, не похожий ни на колокол, ни на людской крик. Один из стражников тоже его услышал и медленно повернулся к товарищу.
— Слышал?
— Что?
— Будто… Не знаю.
— Молчи лучше.
Он и замолчал. Но тишина уже стала иной. Не мирной.
В глубине терема Ольга в эту же ночь не сразу легла. Ей докладывали о дознании, о признаниях, о том, кто брал серебро, кто молчал, кто врал слишком плохо. Она слушала и велела резать сговор не до половины, а до корня. Когда последний посыльный ушёл, княгиня подошла к окну. Двор был виден плохо, но клетка различалась по тёмному прямоугольнику и двум факелам по бокам. Теперь это было уже не шаткое место на задворках, а точка, вокруг которой пришлось перестроить охрану. Она смотрела туда недолго, потом отвернулась.
Во дворе же Игнат положил ладонь на новую балку. Дерево было сырое, живое, крепкое. Оно не дрожало. И всё же он не убрал руку сразу. В эту ночь крепостью стала не клетка сама по себе, а то, что стояло вокруг неё: страх, приказ, расчёт и чужая выгода. Это был надёжный материал. Но не вечный.
Где-то далеко, за стенами Киева, в темноте снова коротко и глухо отозвалось то, чего ни один из стражников не сумел бы назвать. И один из коней в конюшне ударил копытом так сильно, что звук дошёл даже сюда.