Страница 55 из 128
— С Волком.
— Долго?
— Недолго.
— Что делали?
— Ничего.
Начальник стражи поднял лом.
— Вот это тоже ничего?
Парень молчал. Игнат смотрел на него, не подаваясь вперёд. Его присутствие давило уже само по себе: человек, которого только что чуть не раздавили, сидел живой и смотрел. Молодой стражник не выдержал этого взгляда, отвёл свой и сказал быстрее:
— Я не трогал. Мне велели пост держать.
— Кто велел?
Он закусил губу.
— Волк.
По рядам прошёл короткий, неприятный шум. Не громкий, но сразу меняющий воздух. Одно дело — подозрение. Другое — когда имя сказано.
В эту минуту под аркой двора появился ещё один свет, ровный и высокий. Люди сами разошлись, не по приказу. Ольга вышла в плаще с капюшоном, но плащ не скрывал ни осанки, ни лица. Она не бежала и не торопилась, хотя её подняли среди ночи. В такой час княгиня могла позволить себе прийти сердитой, встревоженной или сонной. Она пришла собранной. Дождь бил ей по плечам, плащ темнел от воды, подол уже был в грязи, но она словно не замечала ни грязи, ни холода.
— Что здесь? — спросила она.
Начальник стражи поклонился только головой.
— Попытка порчи клетки, княгиня. Опоры расшатаны ломом. Заключённый жив. На месте найден инструмент с клеймом десятка Волка. Двое из его людей отсутствуют. Один из смены указал, что перед тем стоял с Волком у сарая.
Ольга перевела взгляд на клетку. Игнат поднял голову. Между ними не было ни благодарности, ни жалобы. Она смотрела так, как смотрят на вещь, которую только что чуть не уничтожили без дозволения хозяина.
— Ты видел, кто? — спросила она.
— Видел мало, — ответил Игнат. — Достаточно, чтобы сказать: ломали свои. Изнутри двора. Изнутри караула. И ломали не случайно.
— Кто говорит за тебя?
— Дерево, — ответил он и кивнул на опоры. — И железо, которое принесли к моей клетке не небеса.
В этом ответе было ровно столько дерзости, сколько он мог себе позволить. Больше — уже значило нарываться. Меньше — выглядело бы слабостью. Ольга посмотрела на опору, на свежие следы, на лом в руках начальника стражи. Потом сказала:
— Волка сюда. Живого.
Двое сорвались с места.
Ожидание длилось недолго, но в такую ночь и две минуты тянутся особенно. Гром уходил то дальше, то снова накатывал. Факелы шипели под дождём. Один раз у дальнего строения заржал конь. Игнат сидел неподвижно, хотя перекошенная клетка под ним всё время напоминала о себе тихим скрипом. Стражники косились на него чаще, чем на Ольгу. Теперь уже не только потому, что он уцелел. Они видели, как быстро дело перевернулось. Ещё недавно он был тем, кого собирались тихо раздавить в темноте, а теперь стоял в центре двора как причина, по которой может полететь не одна голова.
Волка привели под руки, но не тащили. Он шёл сам. Плащ его был мокр до нитки. На сапогах — свежая грязь, не с порога, а глубже, до голени. Лицо злое, но уже не уверенное. За ним вели и бородатого. Молодого нашли позже: он прятался в дровяном сарае. Того приволокли почти силой. Увидев клетку и людей, он сразу побледнел окончательно.
— Почему не явился по сбору? — спросила Ольга у Волка.
— Проверял дальний обход, — ответил он.
— Один?
— Думал, ложная тревога.
— Сломанная клетка — ложная тревога?
— Я ещё не видел клетки.
Начальник стражи подал ей лом.
— Этот найден у опоры. Клеймо его десятка.
Волк взглянул на лом и промолчал долю секунды дольше, чем следовало.
— Инструмент мог взять кто угодно.
— Мог, — спокойно сказала Ольга. — А где твои двое?
— Не знаю.
Бородатый не выдержал первым.
— Он велел, — выпалил он, глядя в грязь. — Он сказал, ночью спишут на бурю. Он сказал, если прижмёт, будто само.
Волк рванулся к нему.
— Заткнись.
Начальник стражи шагнул между ними. Волк попытался оттолкнуть его здоровой рукой. Движение вышло резкое, дурное, и именно оно окончательно его погубило. При всём дворе он пошёл не на равного воина, а против приказа в присутствии княгини. Ольга даже не повысила голоса.
— Держать.
Двое стражников тут же заломили Волку руки. Искалеченная рука подвела его снова: он не вывернулся, а только захрипел от боли и ярости.
— Это раб, — выкрикнул он. — Из-за раба.
— Из-за моего двора, — ответила Ольга. — Из-за моего караула. Из-за того, что десятник ночью ломом решает, что должно стоять, а что падать. Сегодня клетка. Завтра что?
Волк дёрнулся ещё раз.
— Он колдун.
— А ты дурак, если решил, что это даёт тебе право ломать моё имущество без моего ведома.
Вокруг стало тихо. Именно этого слова — имущество — многие и ждали, сами того не понимая. Им было проще. Не надо было разбирать, сколько стоит жизнь заключённого. Надо было понять, что нарушено распоряжение княгини и подорвана дисциплина. Так дело становилось не о жалости и не о мести, а о власти.
Ольга перевела взгляд на начальника стражи.
— Дознание сейчас. Не завтра. Их троих — врозь. Волка в нижнюю темницу. До рассвета чтобы я знала, кто ещё знал. Если всплывёт хоть один молчаливый, сниму с пояса всех, кто стоял в этой смене и не смотрел под ноги.
— Слушаю, — сказал начальник.
— Клетку поднять. Не латать кое-как. Переделать опоры. Поставить людей, которым я верю. Не для того, чтобы этот ушёл, а для того, чтобы у меня во дворе больше не хозяйничали без спроса.
— Слушаю.
Волка повели. Он сперва шёл, потом стал упираться, сапоги заскользили в грязи. Он уже ничего не говорил складно, только рвал глотку бессвязной злостью.
— Это он. Это он меня сожрал. Вы все… Он влез вам в головы. Он не человек.
— Уводите, — сказала Ольга.
Бородатый плакал, сам не замечая этого, потому что дождь смывал слёзы тут же. Молодой повторял одно и то же:
— Я не бил. Я только стоял. Я не бил.
Начальник стражи ответил ему на ходу:
— Значит, стоял плохо.
Их увели под арку. Шаги, лязг, ругань быстро ушли вглубь терема, и во дворе осталось только то, что нельзя было увести: накренившаяся клетка, дождь, факелы и люди, которым теперь предстояло работать до утра.
Ольга подошла к клетке ближе. Настолько близко, что дождь с края крыши бил уже и по ней, и по Игнату одинаково. Она посмотрела на него долго, не спрашивая ничего мелкого. Наконец сказала:
— Ты умеешь шуметь вовремя.
Игнат кашлянул и ответил не сразу.
— Иначе бы не услышали.
— Ты мог кричать раньше.
— Мог.
— Не стал.
— Раньше это был бы крик раба. Потом это стал шум во дворе.
Её лицо не переменилось, но в глазах мелькнуло то короткое внимание, которое у неё появлялось лишь тогда, когда чужой ход оказывался не глуп. Она поняла: он не просто выжил. Он заставил систему защищать его собственными руками.
— Ты любишь жить, — сказала она.
— Я люблю, когда мне не мешают.
— Не обольщайся.
— И не собирался.
Это был опасный разговор, потому что оба говорили коротко, а в коротких словах легко сорвать тон. Но тон никто не сорвал. Ольга отвернулась первой.
— Не дать ему сдохнуть от этой ночи, — приказала она через плечо. — Но и не распускать. Пусть сидит.