Страница 53 из 128
Глава 14. Интрига десятника
Ночь навалилась на терем сразу и грубо. Ещё не успели до конца стихнуть последние голоса в дальних покоях, как по двору ударил ливень, и двор перестал быть двором, а сделался вязкой, чёрной ямой между строениями, где всё жило отдельными клочками света. Под навесами чадили факелы. Между вспышками молний их огонь казался жёлтым и слабым, зато при каждом раскате грома мокрые стены, брёвна, колья и железо клетки на одно короткое мгновение выступали так резко, что глазу становилось больно. Потом снова наваливалась темнота. Вода стекала с крыш тяжёлыми струями. Ветер гнал её косо, швырял в лицо, забивал дыхание. Грязь у клетки уже не просто липла к сапогам, а хлюпала, засасывала, отнимала шаг.
Игнат не спал. Сидеть на сырой скамье было холодно, лежать на дне клетки — ещё хуже, и потому он попеременно то опускался, то снова поднимался, разминая затёкшие ноги. Внутри пахло мокрым деревом, железом и тем особым затхлым холодом, который идёт не от ветра, а от долгого пребывания воды в старых щелях. По решётке тонкими ручьями стекал дождь. За окном внутреннего двора временами мелькали тени стражников, но сегодня даже стража двигалась иначе. Люди в ливень ходят либо быстро, если им дан приказ, либо вяло, если им приказано просто мокнуть. Эти ходили не так и не так. Дважды кто-то проходил мимо клетки слишком близко и слишком молча. Один раз у самого угла тёмная фигура остановилась и простояла несколько ударов сердца без движения. Потом ушла.
Игнат опустил ладонь на доски под собой. От сырости дерево разбухло, но под пальцами всё равно можно было различить едва заметную дрожь, если она шла снизу, от опоры. Пока дрожи не было. Был только дождь. Дождь бил по крыше пристройки, по решётке, по камню, по корыту у стены, и всё это сливалось в общий шум, ровный, густой, так что обычный человек давно перестал бы разбирать в нём что-либо отдельное. Игнат сидел неподвижно, плечом касаясь железного прута, и ждал.
Под дальним навесом, у сарая с инструментом, стояли трое. Один был выше других и держался прямо даже в такой дождь, будто уступить стихии хотя бы плечом значило унизиться ещё раз. Это и был Волк. Лицо его под мокрым капюшоном казалось ещё более узким и жёстким, чем днём. Левую руку он держал плохо. Она срослась после поимки так, что кисть не хотела поворачиваться как следует, а в локте не разгибалась до конца. Когда приходилось брать что-нибудь тяжёлое, он сперва пробовал привычным движением, потом зло морщился и перехватывал иначе, неудобно, с усилием. Это был не тот увечный, которого жалеют. Это был тот, кто каждую минуту помнит, из-за кого у него так срослась кость, и от этого становится только ядовитее.
— Сейчас и надо, — сказал Волк, и дождь бил ему в капюшон так, что слова выходили глухо. — Ещё час, и смена пойдёт не та.
Один из сообщников, плотный, коротконогий, с мокрой бородой, оглянулся к клетке.
— А если услышат?
— Кто?
— Да хоть кто. Начальник любит сам шастать.
— Под громом он ничего не услышит.
— Услышать не услышит, а увидеть может.
Волк повернул к нему голову.
— Тогда не стой столбом. Работай быстро, и никто тебя не увидит. Или тебе серебро было не надо?
— Серебро надо, — буркнул бородатый. — Только шея мне моя тоже нужна.
Второй сообщник, моложе, уже успевший промокнуть до нитки так, что кафтан прилип к животу, переступил с ноги на ногу.
— Может, подождать другой ночи?
Волк дёрнул ртом.
— Другой ночи у тебя не будет. Сегодня гром. Сегодня грязь. Сегодня любой треск спишут на ветхость. Завтра спросят, кто полез. Сегодня сам Бог воду льёт, чтобы смыть за нами след. Чего вы замялись, как бабы?
— А если он закричит?
— Тем лучше, — ответил Волк. — Пусть кричит. Пока сбегутся, его уже прижмёт. Скажем: опора сгнила. Скажем: ветер. Скажем: сам кинулся. На него и так все глядят, будто он нечистый. Кто за него станет разбирать доски?
Он говорил с уверенностью человека, который уже много раз прокрутил всё в голове и устал от собственного ожидания сильнее, чем от опасности. Бородатый поглядел на молодого. Молодой отвёл взгляд. Волк плюнул в грязь, потом согнул свою плохую руку, поморщился и сам первым пошёл к сараю. Из-под навеса он вынес лом. Взял не так, как прежде взял бы здоровый воин, а двумя руками, подхватив ближе к середине. Металл звякнул о порог. Все трое сразу замерли. Дождь залил звук почти целиком, но привычка всё равно велела стоять. Потом Волк прошипел:
— Пошли.
Они обходили пристройку не напрямик, а вдоль стены, пригибаясь под свесом крыши, хотя тени тут было мало. У клетки сегодня должен был стоять дежурный у самого окна, но место пустовало. Волк устроил это заранее: одного послал будто бы в кладовую за сухими тряпками, другого велел сменить факел у дальних ворот. Оставались только ночь, дождь и три человека у решётки. Игнат их пока не видел целиком, но видел движение внизу, у основания. Потом услышал то, чего ждал: не естественный треск сырого дерева, а очень короткий, сухой скрежет железа о дерево, когда лом сначала ищет щель, а потом входит.
Он медленно переменил позу и опустил обе ладони на пол клетки. Теперь дрожь была. Небольшая, но отчётливая. Она шла с левой стороны, где одна из опор входила в мокрую землю чуть глубже остальных. Следом — ещё один толчок. Затем пауза. Потом уже не скрежет, а тихий хруст, словно под усилием расходились волокна древесины.
Игнат не подался к решётке. Не крикнул. Он только перевёл взгляд вниз, насколько позволяли прутья и угол. В свете далёкого факела мелькнул край железного лома, потом сапог, потом чья-то рука. С этой минуты сомнений уже не оставалось: не ветер, не гниль, не случайность. Работали свои. Работали снаружи клетки, но изнутри двора, там, куда чужой в такую ночь не войдёт и сухим не выйдет.
Волк, упершись плечом, тихо выдохнул сквозь зубы.
— Глубже суй. Не в кору, в шов. Ты что, никогда доску не ломал?
— Она сырая, — пробормотал молодой.
— Потому и легче. Жми.
Бородатый подхватил лом снизу. Волк прижал сверху. Искалеченная рука сразу подвела его: кисть сорвалась, боль стрельнула так, что лицо у него перекосилось. Он не застонал, но зашипел по-звериному и выругался.
— Держи ровнее, осёл.
— Сам держи, — огрызнулся бородатый. — У меня спина одна.
— Я и держу.
Он вновь навалился. Лом вошёл под край опоры. Дерево ответило уже громче. Игнат почувствовал, как пол под ним едва заметно подался. Совсем немного. Чужой, не знающий руки не уловил бы. Но этого хватило. Он скользнул со скамьи вниз и лёг на бок так, чтобы при наклоне клетки тело ушло не под самую стенку, а к середине, где было чуть безопаснее. Одной рукой он ухватился за поперечную перекладину, другой упёрся в доски. Лицо его оставалось спокойным, только дыхание стало глубже.
Снаружи Волк работал уже в злости, а злость в таких делах помогает лишь первые два удара. Потом начинает мешать. Он рвал, а не вынимал. Опора поддалась рывком. Клетка качнулась. Изнутри сверху посыпалась труха. Молодой даже отступил на полшага.
— Хватит, — прошептал он. — Уже хватит.
— Ещё немного, — сказал Волк. — Ещё чуть-чуть, и она сама пойдёт.
— Она и так уже пошла.
— Потому и надо добить.
Игнат ждал именно этого мгновения — не первого толчка, а второго, когда человек снаружи уже уверен, что дело почти сделано, и меньше всего готов к внезапному ответу. Лом вновь вошёл в дерево. Волк дёрнул. Опора треснула. Клетка опасно накренилась влево, так что решётка со скрипом ударила о столб пристройки. И тогда Игнат издал звук.