Страница 50 из 128
Это был уже не детский лепет. Он говорил коряво, без красивых слов, но цеплялся за слабые места с упрямой точностью. Дружинники перестали переминаться. Один подался вперёд. Другой покосился на воеводу, будто ждал, как тот отмахнётся. Воевода упёр копьё в землю чуть сильнее прежнего.
— Ты слишком много «если» говоришь, княжич.
— А ты мало.
Кто-то из младших дружинников даже втянул воздух сквозь зубы. Так говорить старику не следовало. Но Святослав уже вошёл в спор всем телом. Лицо у него вспыхнуло, но голос оставался ровным, и в этом было что-то новое.
— Если край пустой, его надо прикрыть, — сказал он. — Или поставить там не лучников, а людей со щитами. Или второй ряд держать не прямо за первым, а так, чтобы можно было повернуть. И ещё не надо всем сразу бежать. Тогда задние толкают передних.
Воевода усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.
— И кто же тебя этому учит?
— Глаза.
— Глаза у тебя молочные ещё.
— Зато ноги у них стоят плохо, — резко ответил Святослав и показал на одного из дружинников. — Вот его если толкнуть щитом, он завалится вправо. А у того колено развёрнуто. Он рубить любит, а закрываться не любит.
Тот, на кого указали, машинально переставил ногу. Второй сердито хмыкнул и тоже глянул вниз на своё колено. Это было хуже смеха. Воевода заметил и покраснел.
— Ты на людей пальцем не тычь.
— А чем тыкать? Копьём?
Несколько человек уже открыто улыбались, но не княжичу и не воеводе, а самой неловкости положения. Старик не мог прикрикнуть как на простого мальчишку. Это был княжич. Однако и признать его правоту при дружине значило уронить собственный вес. Он шагнул к Святославу так близко, что борода едва не коснулась его лба.
— Слушай меня. В бою не всегда можно вертеть строй туда-сюда, как хочешь. Там люди, страх, грязь, кровь.
— Поэтому и надо думать заранее, — сказал Святослав. — Пока ещё нет грязи и крови.
Воевода на миг замолчал. Давил он всё ещё голосом и возрастом, но в самом споре уже начал отступать. Это почувствовали все. Тогда он сделал то, что делают старые сильные люди, когда не могут задавить доводом: перевёл дело в испытание.
— Хорошо. Покажи.
— Что показать?
— Как ты поставишь.
Святослав глянул на землю. Варвара на приступке даже не шевельнулась, но пальцы её сжали край доски. Воевода ждал, дружинники тоже. Теперь уже нельзя было отделаться вопросами. Нужно было либо поставить по-своему, либо отступить.
Мальчик медленно выдохнул, опустился на корточки и взял у одного из дружинников короткую палочку. На земле он начертил первый ряд, потом второй — не прямо позади, а со сдвигом.
— Эти здесь. Щиты. Не сплошь, а с проходом. Проход узкий, чтобы свои знали. Тут копья. Тут двое сбоку, не в линии, а чуть назад. Когда те пойдут сюда, эти не бегут вперёд, а режут в бок. Лучники тут, но не голые, а за щитами. И ещё один, — он ткнул палочкой в землю у самого края, — не смотрит вперёд, а смотрит в сторону. Только туда. Чтобы не зевал.
— Сторожевой глаз, — тихо сказал один дружинник сам себе.
Воевода услышал и покосился на него зло. Потом снова перевёл взгляд на чертёж. Он видел, что это не безумная выдумка. Чертёж был сырой, детский, многое в нём требовало поправки, но зерно в нём было. Именно это и было всего неприятнее.
— Кто тебе сказал про второй удар? — спросил он.
Святослав вскинул подбородок.
— Сам увидел.
— Врёшь.
— А если и не сам?
— Кто?
Мальчик молчал. Воевода ждал. Варвара на приступке сидела неподвижно, глядя в землю, будто ничего не слышала. Нянька в эту минуту как раз повернулась, увидела напряжение лиц и поспешила ближе.
— Что тут у вас?
— Княжич воевать учит, — буркнул кто-то с краю.
Нянька всплеснула руками.
— Господи, ещё этого не хватало.
Святослав выпрямился.
— Я не учу. Я спрашиваю.
— Ты не спрашиваешь, — сказал воевода. — Ты лезешь.
— А ты отвечай.
Эта реплика повисла в воздухе тяжело. Воевода мог бы сорваться, но в эту самую минуту наверху, за узким окном терема, чуть шевельнулась занавесь. Никто из дружинников этого не заметил, а он заметил. И сразу опустил голос.
— Ладно, — сказал старик уже совсем иначе. — Будем считать, что ты глазастый. Но глаз без руки ничего не стоит. Возьми меч.
Святослав взял деревянный меч. Обычно он хватал его жадно, сегодня — спокойно. Воевода сам встал напротив, поднял учебный щит.
— Не лезь лбом. Покажи, как ты любишь думать ногами.
Дружинники расступились. Нянька зашептала что-то испуганное, но её никто не слушал. Святослав сначала двинулся было прямо, по старой своей привычке, но вдруг осёкся, шагнул влево, ткнул в край щита и тотчас отскочил. Воевода хмыкнул. Мальчик сделал ещё шаг, теперь уже вправо, будто проверяя расстояние. Старик пошёл на него тяжело и уверенно, рассчитывая продавить одним напором. И тут Святослав, не встречая щит в лоб, ударил не в середину, а по руке, ближе к кисти. Удар был слабый, детский, однако неожиданный. Воевода щитом дёрнул, и в этот миг мальчик сделал то, чего раньше никогда не делал: не продолжил рубить, а обошёл на полшага и ударил второй раз, снизу, в открытый бок.
— Хватит, — сказал воевода сразу.
Не потому, что ему стало больно. Боль там была пустяковая. Но второй удар он пропустил. И всё это видели.
На приступке Варвара впервые позволила себе поднять голову. Святослав дышал часто, но не бросался вперёд добивать. Он стоял и ждал, что скажет старик. Воевода опустил щит. Лицо у него стало тяжёлое, тёмное. Он смотрел на мальчика уже не как на забаву.
— Ещё раз, — сказал он.
Они сошлись снова. Теперь старик был собраннее. Второй раз Святослав не пробил его так легко, но и не влетел под удар, как делал прежде. Он кружил, примерялся, дважды отступил вовремя, один раз укрылся за выставленным щитом дружинника, который стоял сбоку, и только потом ткнул. Это уже была не красивая игра, не лихой наскок. Это было мелкое, упрямое, осторожное дело. Воеводе оно явно не нравилось как зрелище, но ему нечего было сказать против пользы.
— Кто тебя учил не торопиться? — произнёс он наконец.
Святослав опустил меч.
— Жизнь.
Это прозвучало слишком взрослым для его лет, и именно потому все замолчали. Не потому, что поверили. А потому, что услышали чужой голос в детском ответе. Воевода тоже услышал. Он медленно убрал щит и сказал уже не громко:
— Иди умойся.
— Это всё?
— Иди, я сказал.
Мальчик повернулся резко, почти победно, но на полпути наткнулся взглядом на окно терема. Занавесь там уже стояла неподвижно. Только за ней кто-то был. И этот кто-то смотрел не на дружину вообще, а именно сюда.
За тяжёлой тканью стояла Ольга. Она держала занавесь двумя пальцами, не отводя её далеко, чтобы не выдать себя блеском украшений или белизной лица. Сверху площадка была видна хорошо. Голоса доходили не все, отдельными кусками, зато движения читались ясно. Она видела сына. Видела воеводу. Видела, как мальчик, ещё недавно кидавшийся на чучело с голой детской яростью, теперь отступает вовремя, не торопится, бьёт вторым ударом и спорит не для шума, а для того, чтобы выгрызть в чужой схеме слабое место. Это не было случайностью одного утра. Так не меняются за день.