Страница 48 из 128
Варвара присела у прутьев. Игнат не потянулся сразу. Он сначала посмотрел на её руки, потом на лицо, потом коротко кивнул. Лишь после этого протянул ладонь. Девочка просунула хлеб первой, потом мясо, потом грушу. Он принимал всё медленно, не жадничая и не делая лишних движений, словно рядом стояли не два скучающих стражника, а десять внимательных судей.
— Ешь, — сказала Варвара тихо.
— Сама ела?
— Да.
— Врёшь.
— Немного ела.
Он кивнул опять и тогда уже взялся за мясо. Ел он тоже без спешки, хотя видно было, что голоден. Хлеб разломил на три части. Одну часть сразу отложил на край деревянного подноса, который стоял у него на коленях. Кость от мяса он не бросил как попало, а положил рядом, потом туда же поставил грушу. Варвара, не мигая, смотрела на его пальцы. Это и был новый язык. Не словом, не шёпотом, не взглядом, а углом, расстоянием, числом.
— Чего уставилась? — усмехнулся стражник с лучинкой. — Он у тебя так красиво жуёт?
— Я смотрю, не подавился бы.
— Заботливая.
Игнат поднял глаза на стражника.
— Подавлюсь — тебе хлопот больше будет.
— Разговорчивый какой.
— От голода люди иной раз вовсе молчат. От еды у них язык шевелится.
Стражник фыркнул. Ему хотелось поддеть заключённого, но и продолжать спор было лень. Он плюнул в сторону, переступил с ноги на ногу и отвернулся к окну.
Тем временем поднос уже менялся. Игнат съел вторую часть хлеба, но не до конца. Оставил узкий, почти одинаковый брусок. Потом переложил кость поперёк доски, яблока здесь не было, зато место под него он обозначил пустотой. Грушу надкусил всего раз и оставил справа. Варвара прищурилась. Три предмета. Один слева, один поперёк, один справа. Не просто остатки. Направление. Потом он поднял палец и тихо, будто всё ещё о еде, сказал:
— Смотри не на то, что есть. Смотри, чего нет.
— Поняла.
— Повтори.
— Хлеб один, кость поперёк, груша справа. Пустое место между костью и грушей тоже считать.
— Ещё.
— Не на то, что есть. На то, чего нет.
Он чуть шевельнул бровью. Это было у него чем-то вроде одобрения. Затем он, не поднимая голоса, произнёс ещё:
— Если два куска хлеба рядом, значит двое. Если куски один над другим, значит смена. Если кость косо, значит не ходить прямо. Если кость вдоль края, значит идти вдоль стены. Если фрукт цел, значит ждать. Если надкушен, значит уже началось. Поняла?
— Да.
— Нет, не да. Скажи.
Она быстро, но без суеты повторила. Стражники этого уже не слушали. Для них это был разговор о еде, а голодный заключённый всегда рассуждает о еде много и скучно. Игнат прожевал ещё кусок и добавил, уже тише:
— Княжич должен сам складывать. Не только ты.
— Он учится.
— Плохо.
— Не плохо. Он просто сперва лезет, потом смотрит.
— Значит, плохо.
От темноты в конце коридора отделилась маленькая фигура. Святослав, конечно, не выдержал и пришёл. Он остановился шагах в трёх, будто случайно оказался рядом, и сделал вид, что рассматривает окно. Потом буркнул:
— Я всё слышу.
Игнат повернул голову не сразу. Между ними всегда была одна и та же неровность. Княжич ждал признания своего положения, а заключённый не спешил его давать. Эта пауза каждый раз злила мальчика и каждый раз заставляла его задержаться дольше.
— Хорошо, что слышишь, — сказал Игнат наконец. — Плохо, что подошёл так, будто несёшь барабан.
— Я не несу барабан.
— Зато идёшь, как дружина на лёд.
— Я ребёнок.
— Нянька твоя тоже по шагу сразу поймёт.
Святослав вспыхнул.
— Она и так всё время понимает не то.
— Значит, ты ей помогаешь.
Варвара повернула к нему поднос так, чтобы он видел. Игнат двумя пальцами передвинул кость ещё немного.
— Читай.
— Кость… кость поперёк. Хлеб один. Груша справа.
— И?
— И пусто.
— Где пусто?
— Тут.
— Значит?
Святослав раздражённо дёрнул плечом.
— Значит, там нет прохода.
— Нет. Ещё раз.
— Откуда я знаю?
— Оттого, что тебе сказали.
— Сказали мало.
Игнат поставил ладонь на край подноса.
— Тебе сказали достаточно, если ты смотришь. Слева — то, что близко. Справа — то, что позже. Поперёк — не ломиться. Пустое место — не место, а человек, которого не видно. Теперь складывай.
Святослав уставился на поднос. Варвара молчала. В эту минуту она не подсказывала, хотя понимала уже лучше него. Княжич сопел, хмурился, кусал губу, потом вдруг поднял глаза.
— У клетки один. Дальше поперёк не идти. Справа ждать. И кто-то ещё есть, но его не видно.
Игнат коротко кивнул.
— Уже лучше.
— Это я и без тебя знал бы.
— Нет.
— Знал бы.
— Тогда чего кривишься?
Святослав сжал кулак, но ничего не ответил. Давил сейчас Игнат, спокойно и без громкости, а мальчик, хотя и злился, отступал не потому, что испугался, а потому, что понимал: ошибись он ещё раз, это увидела бы Варвара.
Игнат доел мясо и перевернул кость другим концом. Потом смахнул с подноса крошки в линию.
— Слушай дальше. Бить лоб в лоб любят те, кто либо силён, либо глуп, либо спешит. Сильный может себе позволить. Глупый не знает другого. Спешащий умирает первым. Тебе что больше нравится?
— Ничего.
— Верно. Значит, учись не бить прямо.
— А как тогда?
— Ногами сначала думай. Потом глазами. Потом уже руками.
— Это глупо звучит.
— Для тебя всё, что не орёт, звучит глупо.
— Я не ору.
— Ты весь состоишь из ора, даже когда молчишь.
Варвара не удержалась и фыркнула. Святослав резко повернулся к ней.
— Ты чего?
— Ничего.
— Нет, ты чего?
— Он прав.
— Он всегда у тебя прав.
Игнат не вмешался сразу. Он взял остаток хлеба, разломил на две неровные части и поставил одну у самого края подноса, а другую ближе к середине.
— Вот двое, — сказал он. — Один стоит открыто. Другой — не в самой середине, а чуть позади и чуть вбок. На кого нападут сперва?
— На того, кто ближе, — ответила Варвара.
— А кто ударит потом?
— Тот, кто вбок.
— Верно. Это и есть второй удар. Первый не ради славы, а ради того, чтобы другой успел. Запомнили?
— Запомнили, — сказала Варвара.
— Я и так знал, — буркнул Святослав.
Игнат не взглянул на него.
— Тогда почему ты на чучело несёшься, будто оно тебя оскорбило?
Мальчик открыл рот и тут же закрыл. Он явно хотел огрызнуться, но Игнат попал слишком точно, и потому Святослав лишь сердито царапнул ногтем стену.
— Ты за мной следил, что ли?
— Мне и следить не надо. Про тебя весь двор знает. Княжич бежит, машет палкой, падает, встаёт, опять бежит.
— Я не падаю.
— Значит, пока не упал.
Стражник у окна прыснул. Святослав метнул на него взгляд, полный такой ярости, что тот сразу отвернулся и закашлялся, скрывая смех. Но сказанного уже было не вернуть.
— Не смейся, — бросил мальчик.
— А ты не кричи, — лениво отозвался стражник. — Я тебя не трогаю.