Страница 47 из 128
Глава 13. Дипломатия передачек
К вечерней трапезе внутренние покои терема уже успевали перемениться. Днём здесь ходили с делами, звенели пряжками, переносили сундуки, спорили у дверей, а теперь полутёмные стены словно сдвигались ближе к длинным столам, и всё важное делалось тише. От камня тянуло холодом, зато над лавками стоял другой воздух: густой от пара, горячего мяса, печёного теста, от воска, стекавшего по свечам на тяжёлые подсвечники. Слуги двигались быстро и привычно, но не бесшумно. То ложка стукнет о край блюда, то кто-то собьёт рукавом солонку, дальше послышится шёпот, сердитое цыканье няньки, смешок мальчишки-поварёнка, и снова вечер входил в свою тяжёлую, сдержанную колею. Святослав сидел на своём месте ровно лишь первые минуты. Потом у него начинало дёргаться колено под столом, потом пальцы принимались мять край скатерти, потом он уже смотрел не на миску, а на руки взрослых, на блюда, на двери, на тёмный проём в дальнем конце, где время от времени мелькал кто-нибудь из челяди.
Нянька, широкая, с красными, будто обваренными руками, стояла чуть поодаль и следила не только за тем, как ест княжич, но и за тем, чтобы он не говорил лишнего, не тянулся через стол, не вертел головой, не совал хлеб за пазуху и не вставал без дозволения. Она умела следить сразу за тремя вещами и потому считала себя умнее всех в доме, кроме, разумеется, княгини. Сегодня она следила особенно внимательно, потому что два дня назад Святослав уже пытался унести яблоко и был пойман на том, что оно обрисовалось под полой кафтана, как колокол. Тогда он рассердился, яблоко бросил на пол и заявил, что оно ему не нужно. Нянька ему не поверила. Теперь она ждала повторения и заранее была зла.
Варвара в эту пору не сидела за княжеским столом. Её место было дальше, почти у стены, рядом с девочками и мальчиками помельче, с теми, кого кормили раньше, быстрее и без разговоров. Но сегодня она поела не до конца. К каше не притронулась вовсе, хлеб только разломила, кусок завернула в рукав и, когда нянька отвернулась на чужую драку из-за ложки, тихо соскользнула с лавки. Она не побежала. Бежать было нельзя. Девочка шла вдоль стены, придерживая рукав и опустив голову так, будто просто ищет на полу оброненную пуговицу. Дойдя до угла, где начинался коридор к внутреннему двору, она остановилась и встала за высоким сундуком с посудой. Там пахло не едой, а сырым деревом, глиной и старой золой. Отсюда до клетки, стоявшей у окна в боковой пристройке, было близко, но не прямо. Сначала следовало дождаться сигнала.
Святослав, не поднимая глаз, ел с таким видом, будто занят исключительно мясом. Он даже дважды нарочно попросил добавки, и нянька, несколько смягчившись, сама положила ему на блюдо лучший кусок, сочный, с жирным краем. Вот тут и началось главное. Княжич взял хлеб, сломал его пополам, от одной половины откусил честно, другую положил рядом, затем поднял кубок, пролил себе на рукав квас и тотчас зафыркал, затряс кистью, будто его обожгло. Нянька шагнула к нему со злым шипением.
— Что ты опять сотворил?
— Сам пролился.
— Сам он. У тебя всё само.
— Оно мокрое.
— Конечно, мокрое. Это квас.
Она дёрнула его за локоть, начала тереть рукав полотенцем, повернула мальчика к свету, осмотрела пятно, и в эту самую секунду Святослав, не переставая морщиться, другой рукой сдвинул под край стола кусок мяса, белый хлеб и ломтик груши. Движение было неловкое, слишком широкое, и один раз он едва не уронил мясо себе на сапог, но скатерть свисала низко, и нянька ничего не увидела. Он втянул добычу под полу, прижал локтем и задышал уже совсем иначе — быстро и сердито, как человек, который сейчас то ли засмеётся, то ли выдаст себя одним взглядом.
— Не три так сильно, — сказал он, морщась уже не от кваса. — Ты мне кожу снимешь.
— Я тебе мозг выбью, если ещё раз начнёшь вертеться.
— Я не верчусь.
— Ты с рождения вертишься.
Он дёрнул плечом, вырвался и, не дожидаясь нового окрика, сунул в рот большой кусок хлеба. Нянька приняла это за послушание. Святослав жевал демонстративно и медленно, а под столом у него уже затекала рука. Блюдо с рыбой пошло дальше по столу. Слуги сменили миски. Кто-то уронил нож. В дальнем углу засмеялись. Тогда он поднял голову и громко, нарочно скучным голосом сказал:
— Мне душно.
— Сиди.
— Здесь воняет воском.
— Воск не воняет.
— Значит, мясом. У тебя всё время мясом воняет.
Нянька хотела уже одёрнуть его снова, но рядом прошёл старый воевода, пришедший к княгине по вечернему делу, и она только поджала губы. Этим Святослав и воспользовался. Он поднялся, будто всего лишь хочет отойти к окну, вытер рот рукавом, получил короткий шлепок по плечу и, изображая оскорблённое достоинство, двинулся вдоль стены туда, куда и собирался с самого начала.
За сундуком Варвара ждала, прижавшись спиной к холодной доске. Она услышала его шаги раньше, чем увидела. Святослав вынырнул из полумрака, красный, сердитый, с раздутой полой кафтана, и сразу зашептал, едва сдерживая торжество:
— Бери. Быстро.
— Что там?
— Мясо. Хлеб. Груша. Яблоко не смог. Оно катится.
— Ты трясёшься.
— Я не трясусь. У меня рука затекла. Бери же.
Варвара подставила обе ладони. Он вывалил на них добычу. Груша оказалась тёплой, мясо — ещё теплее. С пальцев Святослава на белом хлебе остались жирные следы. Девочка одним движением завернула всё в край передника.
— Ещё раз сможешь?
— Ещё раз — нет.
— Сможешь.
— Это не пир. Это казнь какая-то.
— Значит, сможешь.
Он хотел возмутиться, но из столовой донёсся голос няньки:
— Где он? Святослав!
— Тут я, — огрызнулся он вполголоса, а Варваре уже бросил тише и быстрее: — Иди сейчас. Там у двери два сторожа спорят. Они сперва на меня смотрели, потом на кубок. Пока спорят — иди.
— Ты не ходи за мной.
— Я и не собирался.
Но он, конечно, собирался. Не сразу, не вплотную, а так, чтобы быть рядом, если что-нибудь пойдёт не так. Варвара юркнула в коридор. Здесь уже было холоднее. Еда пахла из её передника, но к этому запаху примешивался запах мокрого камня. Дальше, у поворота, тускло горел факел. За ним начиналась пристройка с решётчатым окном во внутренний двор. Под тем окном и держали клетку. Взрослые называли это не клеткой, а местом для опасного человека, но железные прутья и низкая дверь, в которую не войти, а только влезть боком, мало чем отличались от клетки.
Игнат сидел внутри на скамье, придвинутой к самой стене. В сумерках лицо его сначала видно было не целиком, а частями: щека, скула, линия носа, тёмная впадина глазницы. За окном, за прутьями, ещё тлел остаток неба, но света оттуда почти не было. Снаружи шевелились ветки, а по камню стекал вечерний холод. Возле двери действительно стояли двое стражников. Один ковырял в зубах лучинкой, другой держал копьё подмышкой и скучал так откровенно, что это было почти неприлично. Когда Варвара подошла, оба глянули на неё, потом на свёрток у неё в руках.
— Опять к колдуну, — сказал тот, что с лучинкой.
— Не колдун он, — буркнула девочка.
— А кто же?
— Мой отец.
Стражник хмыкнул.
— Ну, тебе отец. А мне колдун. Только руки не суй глубоко. Откусит ещё.
Второй засмеялся, но лениво и без злобы. Для них это и в самом деле выглядело как подачка зверю. Девочка кормит заключённого. Девочка жалеет. Девочка не боится. В доме уже привыкли к этой странности и не видели в ней особой опасности. Даже нянька, когда до неё доходили слухи, только крестилась и бормотала, что колдуна лучше не злить, а то ещё болезнь напустит.