Страница 43 из 128
Он слушал и уже не перебивал. В его лице не было согласия, но была та осторожность, с которой даже упрямый ребёнок подходит к краю колодца: не потому, что верит рассказам, а потому, что видит глубину.
— Это терем, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глуше прежнего. — Мой дом.
— Сверху.
Это короткое слово ударило точнее долгого спора. Он хотел вспыхнуть, хотел сразу ответить, и не смог. Внизу, где плесень сидела в швах, а ржавчина разъедала железо, слово дом и правда звучало плохо.
Они двинулись дальше, и теперь уже Святослав сам чаще оглядывался не назад, а на неё, будто проверяя, не собьётся ли она. Несколько раз она резко меняла направление, не доходя до угла, и он сначала сердился, потом начинал замечать то же самое: где воздух теплее, где тянет дымком, где на стене копоть старше, где сток уходит не туда, куда должен был бы уходить по виду коридора. Один раз она остановилась посреди широкого перехода, поставила ногу влево, потом вправо, присела, коснулась шва между плитами и внезапно повернула к глухой стене.
— Здесь.
— Здесь стена.
— За стеной пусто.
— Ты опять со своим пусто.
Она не стала спорить. Подняла лампу выше. Камни тут были иные, чуть крупнее, а шов между ними заметно свежее, хотя свежесть эта была, конечно, условная: не вчера и не год назад, но всё же позднее остальной кладки. Нижний правый камень треснул, и из трещины осыпалась мука извести. Святослав ткнул мечом, известь посыпалась сильнее.
— Не бей, — сказала Варвара.
— Почему?
— Потому что и так держится плохо.
— Ну так тем лучше.
— Если на нас, то хуже.
Он всё-таки сунул меч в трещину осторожнее и поддел. Камень не вышел, но что-то внутри сухо хрустнуло. Оба отпрянули. Потом наступила та неподвижная секунда, когда ничего ещё не случилось, но уже ясно, что сейчас случится. Следом сверху, из внутренности стены, посыпалась мелкая крошка. Потом из трещины дыхнуло воздухом — густым, спёртым и более холодным, чем воздух коридора. Святослав сам попятился.
— Назад.
— Лампу ближе.
— Назад, я сказал.
— Свет.
Он ругнулся уже не шёпотом, а сдавленным сипом, но лампу поднёс. Варвара опустилась на колени, сунула пальцы в расширившуюся щель и вытащила оттуда не камень, а ком земли, сухой сверху и влажный внутри. Потом ещё один. Святослав, видя, что она не отступает, тоже присел, отложил меч и принялся работать руками. Они копали недолго, но жадно, по-детски и неловко, обдирая пальцы о каменные кромки. Наконец край одного камня качнулся. Святослав ухватился двумя руками, выдохнул сквозь зубы и вытащил его на себя. За камнем открылась дыра.
Из дыры не понесло ни зверем, ни мертвечиной. Пахнуло старой копотью, мокрой золой и чем-то таким, что трудно назвать, но легко узнать в чужой кузнице или в заброшенной часовне, где давно не было людей. Это был запах долгого отсутствия. Варвара подняла лампу и просунула её в пролом. Свет ушёл вперёд не по коридору, а в круглое помещение.
— Не полезу, — прошептал Святослав. — Не полезу туда.
— Тогда стой.
— Ты тоже не полезешь.
Она уже пролезала. Камень оцарапал ей спину. Подол зацепился, она дёрнула его, и ткань тихо треснула. По другую сторону пол оказался ниже, чем она ожидала, и она соскользнула вниз на обе ноги. Святослав застонал сквозь зубы, подал лампу и, ругаясь на неё, на стену, на всю эту подземную дрянь, полез следом, потому что остаться одному в коридоре было страшнее, чем сунуться за нею.
Помещение и впрямь было круглое. Не совсем правильным кругом, а старым, кривоватым, как часто бывает в очень древней каменной работе, но всё же круглым. Потолок уходил куполом, стены были черны от копоти и местами покрыты серой слежавшейся пылью, такой густой, что по ней можно было чертить пальцем. Вдоль стен шли низкие выступы, то ли лавки, то ли основания для чего-то давно снесённого. На полу лежали обломки костей, глиняные черепки, два камня с выдолбленными лунками и ржавая пластина непонятного вида. Прямо напротив пролома на стене виднелись фигуры — вытянутые, безликие, с длинными руками, — а между ними тянулись узоры: ломаные линии, круги, вложенные друг в друга, пересечения, квадраты, крюки.
Святослав остановился так резко, что лампа звякнула.
— Это капище.
— Может быть.
— Не может быть, а оно и есть. Это идолы. Я видел на картинке у дьяка. Только там лица были, а здесь нет.
— Здесь стёрлось.
— Не стёрлось. Тут нарочно без лиц.
Он говорил уже тонким голосом, и в этом голосе впервые не было бравады. Варвара подошла ближе. Она не трогала фигуры, не тянулась сразу к рисункам. Она осматривала стену участками, как осматривают шов или схему: сверху вниз, слева направо. Потом подняла лампу выше. И тут произошло то, от чего Святослав выдохнул сквозь зубы и сразу схватил её за локоть.
Огонь отразился не в краске.
Сначала показалось, что это просто влажный блеск на старой стене. Потом блеск отделился от копоти и проступил изнутри самих линий. Тонкие фиолетовые жилки легли по узорам, как если бы под камнем вдруг пошёл свет. Он не вспыхнул разом, не ударил, не осветил, а именно проступил и стал медленно пульсировать. Один круг зажёгся бледно, потом соседний, потом изломанная линия, потом знак у самого пола. Через несколько ударов сердца вся стена уже была прорезана этим тусклым, холодным цветом.
— Гаси, — прошептал Святослав, и пальцы его сжались на её рукаве. — Гаси лампу. Гаси, я сказал.
— Зачем?
— Затем. Оно видит.
— Свет от лампы ему не нужен.
— Не говори с ним так.
— Я ни с кем не говорю.
Но он уже тянулся к фитилю, и тогда она резко отдёрнула локоть, перехватила лампу обеими руками и отступила на шаг. В этом движении было столько упрямства, что Святослав замер. Он привык давить наскоком, голосом, громкостью, именем, наконец, и вдруг наткнулся на стену — маленькую, тихую, но твёрдую.
— Не трогай, — сказала Варвара. — Смотри сначала.
— На что тут смотреть? Тут нечистое место.
— Свет холодный.
— И что?
— Он не жжёт.
— Ещё бы он жёг сразу. Он сначала заманит.
— Кто — он?
— Не знаю кто. И знать не хочу.
Она поставила лампу на пол у самой стены и протянула пальцы к светящейся линии. Святослав едва не вскрикнул и ухватил её за плечо, но поздно: она уже коснулась камня. Ничего не произошло. Ни вспышки, ни удара, ни ожога. Она только чуть вздрогнула от холода и отняла руку.
— Видишь.
— Ничего я хорошего не вижу. У тебя пальцы посинели.
— Это от холода.
— Здесь всё от холода.
Он говорил сбивчиво, быстро, почти захлёбываясь. Она же, наоборот, вдруг стала говорить медленнее, отчётливее.
— Посмотри сюда. И сюда тоже. Видишь, линии сходятся. А тут идут вниз. А вот здесь круг, и от него четыре хода.
— Какие ходы?
— Такие же, как внизу были.
— Это рисунок.
— Да. Но не только.
Она не умела назвать это иначе. Магией она этого не называла. Слишком правильны были линии, слишком ровно повторялись пересечения, слишком похоже это было на план, на схему, на что-то сделанное не для молитвы, а для чтения. Она провела пальцем вдоль одного фиолетового знака, потом вдоль другого, потом вдруг резко отступила и прижала ладонь к виску. Из глубины капища шёл звук. Не сверху, не из коридора. Из стен. Низкий, ровный, не голос и не ветер. Он напоминал гул дальнего механизма, когда тот работает за толстой дверью и слышен не столько ушами, сколько костью.