Страница 41 из 128
Глава 12. Карта подземелий
В тот вечер, когда в верхних горницах ещё шумели посудой, а в детской уже полагалось молчать и лежать смирно, Святослав вошёл не через дверь, а боком, из-за сундука: сначала показался локоть, потом взъерошенная макушка, потом весь он целиком — запыхавшийся, красный, с надорванным рукавом и с таким видом, будто только что кого-то победил или, по меньшей мере, удачно солгал взрослому человеку. Он захлопнул за собой маленькую створку в стене, через которую обычно таскали бельё, постоял, прислушиваясь, и лишь потом, сильно шмыгнув носом, вынул из-за пазухи чёрствую корку хлеба, завёрнутую в лоскут.
— Принёс, — сказал он шёпотом, но таким довольным шёпотом, что тот почти звенел. — Еле вынес. Повариха два раза на меня смотрела. Я ей сказал, что голодный. Она сказала, что у меня и так рожа круглая.
Варвара сидела на полу у низкой лавки. Перед ней лежала нитка с тремя узлами, тонкая, серая, выдернутая из старого полотенца. Девочка не вскочила, не ахнула, не стала расспрашивать. Она протянула руку, взяла у него корку, повернула к свету тонкой сальной свечки, и на жёсткой, почти каменной поверхности проступили царапины. Они были едва заметны, но явно не случайны: короткая линия, потом две точки, потом излом, потом снова линия, уходившая к самому краю.
— Ты её не мял.
— Я что, дурак, что ли? Я её в сапог сунул. Там сухо.
— В сапоге не сухо.
— У меня сухо. У меня новые портянки. Ты читай, не ворчи.
Она наклонила корку, повела ногтем по насечкам, и Святослав, ещё минуту назад важный и шумный, сразу стих. Так бывало всякий раз, когда она принималась разбирать знаки. Он любил первым вбегать, любил тащить, хватать, выпаливать, но в ту минуту, когда речь заходила о рисунках, проходах, отверстиях в стенах и тех странных указаниях, которые приходили от Игната не словами, а вот так — на хлебе, на нитке, на щепке, — тогда уже вела она, а он невольно подстраивался, хоть и морщился при этом.
— Это не лестница, — сказала Варвара тихо. — Это воздуховод. Смотри. Здесь узко, потом шире, потом опять узко. А вот здесь сток. Он велел искать там, где сырость и где тянет. И ещё он опять пишет про поворот влево после трёх пролётов.
— Он всё время про повороты пишет. Будто тут не терем, а кротовья нора.
— Не кротовья. Тюремная.
Святослав дёрнул плечом и покосился на тёмное окно.
— Не говори так. Ночью нельзя такое говорить.
— Почему?
— Потому что услышат.
— Кто?
Он ответил не сразу, и это было уже не мальчишеское бахвальство, а настоящая нерешительность. Он помял ремешок деревянного меча, висевшего у него на боку, и буркнул неохотно:
— Те, что снизу.
Варвара положила корку на колени и взяла нитку. На ней было три старых узла и один новый, совсем свежий, тугой. Этот новый она сама завязала утром, когда их под присмотром немой няньки водили к нижнему двору и ей удалось на миг задержаться у зарешёченного окна в стене. Там, внизу, за камнем и железом, куда тянулся сырой запах, она продела нитку между прутьями и оставила знак. Назад нитка вернулась с ответом: один узел был стянут иначе. Взрослый глаз, занятый шагом и запретом, не заметил бы ничего, но она заметила и с тех пор не выпускала нить из рук.
— Значит, идём сейчас, — сказала она.
— Сейчас?
— Сейчас.
Святослав возмутился шёпотом:
— Ты что, с ума сошла? Вечером же хуже. Днём хотя бы видно, где пол, а где дыра.
— Днём ходят люди. Сейчас в кладовой никого не будет. Лампа там. Без лампы внизу делать нечего.
— А если поймают?
— Тогда ты скажешь, что это ты.
Он даже задохнулся от обиды.
— Почему это я?
— Потому что тебе поверят.
— А тебе, стало быть, нет?
— Мне нет. Я не вру складно.
Он глядел на неё несколько секунд, потом фыркнул — коротко и невольно — и сразу же снова нахмурился, будто сердиться было важнее, чем смеяться.
— Ладно. Только лампу понесу я. Ты в прошлый раз чуть не уронила.
— Я не уронила.
— Потому что я подхватил.
Спор этот был старый и бесполезный, но пришёлся кстати: оба от него успокоились. Варвара спрятала хлебную корку в рукав, нитку обмотала вокруг запястья, задула свечу двумя короткими выдохами, и комната сразу провалилась в более густую темноту. Из-за печи донеслось сонное сопение мальчика-служки, положенного тут на ночь. Святослав показал на дверь, она покачала головой и указала на низкий лаз за сундуком. Через минуту оба уже ползли на четвереньках по пыльной щели между стеной и внутренней перегородкой кладовой, где пахло сухими яблоками, мышами и полотном.
Лаз вывел их в узкий чулан, а из чулана — в кладовую, где на полках стояли жбаны, кадушки и тяжёлые корзины с луком. Здесь было темно не так, как в детской. В детской темнота была жилая, сонная, мягкая от ткани и дерева. Здесь она стояла плотнее, и воздух был холоднее. Святослав сначала высунул голову, потом плечо, потом вдруг, не выдержав, прошептал прямо ей в лицо:
— Тихо.
— Я и так тихо.
— Тише.
Он прокрался к столу, на котором обычно перебирали зерно, и нащупал лампу. Та оказалась тяжелее, чем он помнил. Масло плеснуло внутри, фитиль стукнулся о стеклянную стенку. Оба замерли. За дверью кто-то кашлянул, прошаркал мимо, остановился, потом снова пошёл. Варвара уже стояла у притолоки, прижав ладонь к дереву. Святослав, не отрывая глаз от темноты, медленно-медленно поднял лампу, сунул её под полу кафтана и только тогда двинулся к ней.
— Спички?
— Трут у меня.
— Давай сюда.
— Нет.
— Ты в прошлый раз два раза мимо кресала ударил.
— А в третий попал.
Он, разумеется, не отдал. Это было сказано не для того, чтобы отдать, а чтобы обозначить право. Варвара не спорила. Она только открыла дверь на толщину пальца, посмотрела в коридор, махнула ему, и оба выскользнули наружу. Каменный пол отдавал холодом даже через подошвы. Дальний факел горел у поворота и коптил. Никого не было. Слуги были заняты наверху, а сюда ночью не совались без нужды.
Тайная лестница начиналась за старым шкафом, который стоял так давно, что, казалось, врос в стену. На деле он только заслонял узкую дверцу. Святослав навалился плечом, шкаф пошёл с глухим скрипом, и сразу из щели потянуло сыростью. Варвара пролезла первой и только на третьей ступени позволила ему высечь огонь. Искры дважды сыпанулись впустую, на третий раз трут схватился. Святослав приложил его к фитилю, лампа вспыхнула неровно, потом выровнялась, и свет — слабый, жёлтый, живой — дрогнул по тесным стенам.
— Закрывай, — шепнула Варвара.
Шкаф вернулся на место с тем же скрипом, и звук этот снаружи, может быть, был ничтожен, но здесь, в каменной шахте лестницы, он откатился вниз тяжело и долго. Оба слушали, как эхо сползает по ступеням. Потом тишина вернулась, и вместе с ней пришёл тот особенный подземный запах, от которого язык делается вязким: плесень, мокрый камень, старое железо, сало, стоялая вода. Лампа осветила первые ступени. Они были узкие, вытертые на середине, с тёмной сыростью по краям.
— Я сзади, — сказал Святослав, крепче берясь за деревянный меч. — Если что, я ударю.
— Кого?
— Кого надо, того и ударю.
— Сначала посмотри куда.
— Я смотрю.
Он, разумеется, смотрел не туда, куда нужно, а по сторонам и вверх, туда, где чернота над головой сходилась в неровный свод. Но спорить она не стала. Она шла впереди, лампу он держал чуть выше её плеча, и свет ползал по ступеням, выхватывая мокрые кромки, щели, выступы. Через каждые десять шагов Варвара касалась стены: сначала ладонью, потом двумя пальцами, потом костяшками. Один раз она остановилась, наклонилась, приложила ухо к камню. Святослав сразу подался вперёд.