Страница 4 из 128
Варвара вцепилась Игнату в рукав.
— Папа.
Он подхватил её одной рукой под колени, второй прижал к себе. Действовал он сразу, без выбора между вариантами. Выход на площадь уже закупоривался. К центральным проходам рванулись все, кто стоял ближе к стыку барьеров, а те, кто был сзади, напёрли на них, не понимая, что бегут в стену из тел и металла. Ледяные фигуры при таком напоре должны были посыпаться. Игнат развернулся не к широкому проходу, а вбок, к техническому зазору между сценой и декоративной ледяной стеной.
Он пошёл быстро, пробивая себе путь плечом, и, хотя вокруг стояла полная тишина, видел по лицам людей, что кто-то ему кричит, кто-то требует не толкаться, кто-то просит помочь. Девушка в белой шубе схватила его за рукав, показывая куда-то назад, где старик оседал на снег, но Игнат выдернул руку. Не потому, что не видел старика, а потому, что в одну секунду понял: остановится — задавят обоих, и тогда он не спасёт никого.
Он нырнул в зазор между сценой и ледяной стеной, ударился плечом о металлическую стойку, скользнул ботинком по наледи, удержался. Здесь было темнее. Свет проникал сверху ломаным фиолетовым дождём. Варвара прижалась к нему, но не плакала. Её лицо было запрокинуто к небу.
У него закололо старые шрамы. На правом боку, под ребром, где когда-то вошёл самодельный нож, на скуле, у брови, на костяшке указательного пальца. Тело вспомнило опасность раньше, чем разум успел назвать происходящее. Игнат прижал дочь крепче и быстро оглядел пространство: впереди глухая стенка из декора, позади уже набегающая людская масса, сверху тяжёлый край сцены, справа ледяные блоки, поставленные не на века, а на один праздник.
И тут он увидел VIP-трибуну.
Туда свет падал иначе — мягче, дороже. Там не было давки. Люди в мехах, в длинных пальто, с пластиковыми фужерами ещё не успели понять, что праздник сломался. И среди них, на пол-оборота к женщине в белой шапке, стоял мужчина с бокалом шампанского и смеялся. Лицо его было освещено снизу лиловым светом, и от этого казалось чужим, но подбородок, линия рта, привычка чуть щурить один глаз во время смеха были знакомы до последней мышцы.
Артём.
Он смеялся, подняв бокал, и не видел ни рвущихся дронов, ни беззвучного ужаса на площади, ни того, что мир уже идёт трещиной. Потом будто почувствовал что-то, повернул голову, и их взгляды встретились через лёд, свет, тишину и годы.
В эту же секунду вспыхнуло ещё одно воспоминание, уже последнее, короткое и грязное, не кабинетное и не судебное.
Двор колонии зимой, серое небо, металлический столб у сетки, на котором фонарь горел даже днём. Игнат стоит, прижимая к рассечённой губе рукав робы. Перед ним, по другую сторону стола для передач, Виктор Сергеевич в дорогом пальто, в кашне и хороших перчатках. Посещение короткое, разговор ещё короче.
— Ты держишься хуже, чем я ожидал, — сказал отец.
Игнат промолчал.
— Я перевёл деньги на счёт. Тебе передадут.
Молчание.
— Артём лечится. Ему тяжело.
Игнат поднял глаза.
— Ему тяжело.
— Да. Он сломался бы окончательно.
— А я нет.
— Ты не из ломкого материала.
Тогда Игнат взялся рукой за край металлического стола так, что суставы побелели, и только это движение показало, что он вообще жив.
— Я тебя понял, — сказал он.
— Это хорошо, — ответил Виктор Сергеевич. — Когда выйдешь, не ищи шума. У тебя есть дочь. Тебе теперь есть ради чего вести себя разумно.
Отец не произнёс её имя вслух, но слово «дочь» прозвучало с таким видом, будто и ребёнок уже внесён в таблицу расходов и рисков. С тех пор в памяти Игната этот разговор больше не продолжался. Он всегда обрывался на одном и том же месте: на отцовском лице — спокойном, чистом, деловом.
Фиолетовый свет на площади стал плотнее. Он уже не ложился поверх предметов, а будто проходил сквозь них. Ледяная стена рядом с Игнатом зазвенела мелкой дрожью. По одному блоку пошла трещина — белая, тонкая, затем разошлась шире. Варвара дёрнула его за ворот.
— Папа, оно смотрит.
Он пригнул голову к ней.
— Что?
— Там.
Она указывала не на небо и не на сцену, а куда-то в саму пустоту между светом и воздухом, туда, где уже ничто не подчинялось привычному виду вещей.
Игнат хотел сдвинуться ещё глубже под сцену, но пространство перед ним вдруг изогнулось. И тогда в этой полной, невозможной тишине, где не было ни людского вопля, ни треска льда, ни воя техники, он услышал звук.
Звук шёл не ушами. Он проходил через грудную клетку, через зубы, через шрамы, через тот глухой внутренний провал, который образовался в нём за годы и так и не зарос. Это был низкий вибрирующий гул, не похожий ни на мотор, ни на сирену, ни на любой городской шум. В нём слышалось протяжное старое пение — не словами, а одним тяжёлым ходом, точно кто-то очень древний и очень терпеливый тянул долгий зов из-под земли.
Варвара не испугалась. Её лицо вытянулось от удивления, глаза стали огромными. Она прижимала к груди стетоскоп и смотрела прямо в свет.
Игнат рванулся, чтобы закрыть её собой, но луч ударил раньше. Он не упал сверху и не выстрелил сбоку. Он просто возник — фиолетовый, прямой, невосприимчивый к дыму, снегу, металлу и человеческой плотности, — и прошёл сквозь край сцены, через ледяную стену, через него и через Варвару так, будто всё это было лишь слабой помехой.
На площади люди, вероятно, кричали. Кто-то, возможно, уже бежал, кто-то падал, кто-то снимал до последней секунды, не понимая, что именно видит. Но для Игната существовало только одно: маленькое лицо дочери в этом свете, не искажённое ужасом, а только поражённое, и тот гул, который будто признал его раньше, чем коснулся.
Ледяной блок возле плеча лопнул. Сцена качнулась. Свет прожёг воздух до самого неба. Игнат ещё успел увидеть на трибуне Артёма, который наконец перестал смеяться и отшатнулся, расплескав шампанское на чёрный рукав. Увидел чью-то белую перчатку, сорванную с руки и летящую в пустоте. Увидел край Варвариной шапки, с которого сорвался иней.
Потом Санкт-Петербург исчез.
Сначала ушёл мороз. Потом исчез электрический свет. Потом пропали лёд, металл, дизельный запах, мокрый снег на кабелях, теснота площади, чужие пуховики, стеклянные маски, музыка, которой уже не было, но память о ней ещё держалась в теле.
На их место сразу пришли другие вещи: резкий запах гари, сырой земли, дыма и мокрой древесины; тяжёлый, настоящий холод без городского блеска; чернота, в которой не было ни прожектора, ни экрана; и ветер, нёсший не снежную крошку, а золу.
Игнат упал на колено в грязную, промёрзшую землю, удержав Варвару на руках.
Над ними больше не было ни сцены, ни Дворцовой площади. Только тёмное небо, низкое, живое пламя где-то вдали и чужая земля, которая уже не кричала, а дышала прямо им в лица.