Страница 38 из 128
Потом сделал другое: сжал ладонь в кулак, но не до конца, а так, чтобы кончики пальцев упирались в основание ладони, и удержал. Подержал несколько секунд. Разжал. Снова сжал. Между этими движениями он не тряс руками и не махал ими. Просто возвращал пальцам силу удержания.
Снаружи снова послышался тихий разговор. Два голоса, близко.
— Ты чего встал?
— Слышу, будто там кто-то шкрябается.
— Да там крыса, наверно.
— Крыса так не шкрябается.
— А ты откуда знаешь?
— Знаю.
— Иди спать. Если княгиня придёт, тебе потом объяснять.
Первый голос давил угрозой, второй отступал. Шаги ушли. Дыхание рядом опять стало тяжёлым и ровным.
Игнат не прекращал упражнения.
Он поднял руки и начал быстро перебирать пальцами, как будто между ними проходит нить. Движение было мелкое, почти незаметное со стороны. Делал он его так, чтобы руки не поднимались высоко и тень от пальцев не прыгала по прутьям. Если бы стражник смотрел внимательно, мог бы заметить её в лунном свете. Игнат держал руки ниже световой полосы.
Потом откинулся назад, сел ровнее и сделал несколько коротких ударов двумя пальцами в воздух, но не размашисто, а на расстоянии ладони от груди. Удары были не в пустоту, а в точку, которую он будто видел перед собой на уровне горла. Он не бил сильно. Он бил точно. Каждый удар — отдельное движение, с остановкой и возвратом в исходное положение.
После этого положил ладонь на рукав там, где был спрятан костяной стилет, и медленно проверил, может ли достать его одной рукой. Не вытаскивал сразу. Только нашёл пальцами край кожаного кармана, убедился, что тот поддаётся, и отпустил.
Пауза вышла долгой.
Дерево в клетке тихо потрескивало, будто и оно не выдерживало ночной сырости. Ветер под навесом шевельнул солому у щели, и одна соломинка коснулась его пальцев. Игнат не вздрогнул. Просто чуть сдвинул руку.
Через несколько минут он всё-таки достал кость.
Движение было короткое: пальцы вошли в рукав, нашли карман, потянули вверх, кость легла в ладонь. Он держал её так, чтобы острие смотрело вдоль пальца, а не наружу. Лунная полоса легла на кромку, и кость на мгновение стала белее, чем остальная темнота клетки. Острие выглядело не как нож — как слишком ровная кость. Именно это и было нужно.
Игнат перевернул стилет в пальцах, проверяя баланс. Не подбрасывал, не играл. Просто перекладывал из одной позиции в другую: прямой хват, обратный, скрытый. Потом убрал обратно в рукав тем же движением, не зацепив ткань.
Он замер и прислушался.
Снаружи стражник вдруг вдохнул глубже, будто проснулся на секунду. Потом снова выдохнул и затих. Ни шагов. Ни новых голосов.
Игнат вытянулся на соломе, но не распластался. Лёг так, чтобы спина тянула меньше: на бок, чуть согнув колени, положив руку под голову не полностью, чтобы не передавливать запястье. Он не спрятался от света целиком. Лицо оставил в темноте, а руки — ближе к груди, чтобы можно было быстро дотянуться до рукава.
Лунные полосы на полу клетки тянулись всё так же. Тени от прутьев стояли на месте. Скрип дерева повторился ещё раз, и на этот раз был громче, будто ветер усилился.
Игнат не шевельнулся.
Через какое-то время дыхание снаружи стало совсем ровным. Значит, стражник опять уснул.
Игнат лежал неподвижно, но в его рукаве, под грубым швом, скрыто сидела кость, а под нарами лежало железо. Солома вокруг него уже не была просто соломой. Она стала укрытием для тайника, и каждая доска — местом, где можно спрятать и откуда можно быстро достать.
Ночь тянулась долго. Где-то далеко в тереме скрипнула дверь. Потом ещё одна. Потом всё опять стихло.
Игнат закрыл глаза. Его дыхание стало тише, но не глубоким, сонным. Он не расправил руки и не вытянулся свободно, как человек, уверенный, что его никто не тронет. Лежал собранно, так, что любое движение снаружи могло поднять его за один вдох.
Клетка оставалась клеткой. Но теперь в ней было спрятано то, чего вчера не было. И это меняло ночную тишину: она перестала быть только ожиданием чужой воли и стала местом, где можно готовиться.