Страница 37 из 128
Игнат начал делать отверстия. Ниток у него не было. Иглы тоже. Он взял самый тонкий острый край кости — не само острие, а боковой выступ, — и осторожно начал прокалывать кожу, вращая кость, как шило. Это было медленно. Пальцы скользили. На одном проколе кожа пошла криво, и отверстие вышло слишком большим. Игнат остановился, прижал место пальцем и не стал продолжать сразу. Подождал, пока рука перестанет дрожать.
Снаружи снова раздались голоса, уже другие, более бодрые.
— Слышь, ты видел, как они сегодня еду делили?
— Видел.
— Дед там ходит, будто воевода.
— А рыжий молчит.
— Ага. Молчит. Пока.
— Не твоё дело.
— Моё. Мне их завтра на стену гнать. Мне надо, чтобы они не перегрызлись.
В этом коротком разговоре один давил уверенностью старшего, второй говорил больше, суетнее, будто хотел понравиться. Потом оба ушли дальше. И в тишине снова осталось дыхание ближайшего стражника.
Игнат закончил отверстия и перешёл к креплению. Вместо нитки он взял то, что было на рубахе: выдернул тонкую полоску ткани из внутреннего шва — не снаружи, а там, где всё и без того расползлось. Делал это осторожно, чтобы не создать нового заметного разрыва. Сначала вытянул один конец, потом второй, потом скрутил их вместе, чтобы ткань стала плотнее. Получилась грубая верёвочка.
Он протянул её через отверстия, стягивая кожу вокруг кости. Вышло не аккуратно, но крепко. Кость теперь сидела в кожаном кармане, и острие не торчало наружу. Снаружи это могло выглядеть как жалкая поделка — ремешок, лоскут, что-то для латания одежды. Но в руке предмет ложился уже иначе. Игнат проверил: взял карман в ладонь, сжал, почувствовал, как кость упирается в основание пальцев. Он не делал резких движений. Только проверял, как быстро предмет можно достать.
После кости он взялся за железо.
С ним было хуже. Оно могло выдать себя звуком. И требовало более точной заточки: ржавый край режет плохо и оставляет грязь. Игнат снова поднёс кусок к полосе лунного света, чтобы видеть кромку, и заметил, где металл мягче: там шли мелкие выщерблины.
Он положил железо на камень. Провёл раз. Второй. Скрежет вышел резче, чем от кости. Игнат остановился. Послушал. Дыхание снаружи не изменилось. Он сделал ещё два движения — коротких, прижатых.
Камень был сухой. Металл по сухому камню шёл тяжело, будто цеплялся. Тогда Игнат провёл пальцем по ладони, нашёл место, где кожа уже была содрана за прошлые дни, и осторожно нажал ногтем. Старая корка треснула. Сначала выступила влажность, потом тонкая тёмная линия. Кровь не полилась — проступила медленно, из маленькой точки.
Игнат приложил палец к кромке железа и провёл по ней, оставляя тонкий след. Потом снова повёл железом по камню. На этот раз скрежет стал мягче. Не тише, но другим. Металл пошёл ровнее.
Он повторял это несколько раз: два-три движения по камню, пауза, снова кровь по кромке, снова камень. Рука постепенно стала липкой. Кровь смешивалась с каменной пылью и ржавчиной. Вытирал он пальцы не о солому, а о внутренний край рубахи, чтобы не оставить явного пятна на полу. Пятен на рубахе и так было достаточно, но новые могли заметить, если кто-то вздумает обыскать его именно завтра.
Снаружи кто-то прошёл совсем близко. Игнат замер, железо остановилось на камне. В этот момент навес опять заскрипел от ветра — длинно, противно, — и этот скрип накрыл всю клетку. Чужой шаг остановился.
— Слышь, — сказал стражник рядом, — ты чего там опять мимо ходишь? Дай поспать.
— А ты спи стоя, — ответил другой голос грубо. — Не барин.
— Сам не барин.
— Я хоть не ною.
Грубый голос давил, второй пытался огрызнуться, но быстро сдал назад. Шаги ушли.
Игнат продолжил заточку.
Кромка железа стала тоньше. Он проверил её осторожно, как проверяют вещь, которой уже можно пораниться: провёл ногтем вдоль края, не касаясь пальцем. Ноготь цеплялся. Этого хватало.
Он отложил железо и посмотрел на свою ладонь. Кровь уже подсохла по линиям. Он сжал пальцы. Боль была не сильная, но неприятная, цепкая. Взял соломинку, влажную на конце, стёр кровь, потом вытер руку о ткань. Ни воды, ни масла у него не было, и всё оставалось грубым, на скорую руку.
Теперь нужно было спрятать сделанное так, чтобы при случайном осмотре это не нашли сразу. В клетке всё было простое: доски, нары, стойки, прутья. Но и в простой вещи хватает пустот, если смотреть внимательно.
Игнат медленно поднялся на колени и подполз к нарам. Он не тащил тело рывком, а переставлял колени, переносил вес на ладони, делал паузы. Доски пола под ним тихо поскрипывали, но скрип этот был старый, привычный, без того резкого звука, который выдаёт новые действия. Нары стояли на двух брусьях. Один брус был чуть расшатан, и Игнат заметил это ещё днём — по тому, как он отдавался, когда на него садились.
Он просунул пальцы под край нары и нащупал узкую щель между доской и брусом. Этого хватало, чтобы туда вошёл железный осколок.
Игнат приложил железо к щели и попробовал вставить. С первого раза не вышло: кромка упёрлась. Он не стал давить. Вытащил, повернул другим краем, снова приложил и теперь уже ввёл внутрь почти на половину длины. Доска сверху чуть приподнялась и снова легла. Железо исчезло.
Он проверил пальцами сверху, не выпирает ли. Нет. Это было важно: если что-то торчит, оно цепляет глаз.
Кость он спрятал иначе. Её он хотел держать ближе. Под рубахой, на внутренней стороне рукава, у сгиба локтя, был старый разрыв. Игнат подсунул туда кожаный карман с костью и начал прихватывать его тем же грубым тканевым шнурком. Работал медленно, прокалывая ткань костяным шилом, потом протягивая нитку. Каждый стежок давался отдельно: движение, контакт, протяжка, затяжка узла, проверка. Красивых швов он не делал. Делал те, что держатся и не бросаются в глаза.
Когда затягивал узел, пальцы дрожали. Не от страха — от усталости и боли в суставах. Тогда он останавливался, прижимал рукав к себе, делал два ровных вдоха и продолжал.
Снаружи снова стало слышно дыхание. Стражник рядом, видно, прислонился и почти задремал: вдох длинный, выдох тяжёлый. Доска под ним иногда чуть поскрипывала, как под тяжёлым мешком.
Игнат закончил шов, проверил: если резко выпрямить руку, кожаный карман не выпадет, но если просунуть пальцы внутрь рукава, кость можно вытащить быстро. Он потренировал это один раз. Потом второй. Третий делать не стал, чтобы не перетереть ткань.
Следом он занялся тем, что должно было быть совсем незаметным. Взял мелкую железную стружку, оставшуюся от заточки, и выбросил её не на пол, а в щель под прутом, где мусор и без того скапливался. Потом снял с ремня ещё одну тонкую полоску кожи и спрятал её в подол рубахи, как запас. Подол он не подшивал целиком. Сделал внутри маленький скрытый карман, где могла лежать мелочь: кусочек камня, тонкая кость, осколок, который можно вытащить в один момент. Работал так же: прокол, протяжка, узел, проверка.
Когда всё было спрятано, Игнат сел на солому, прислонился к стенке клетки и вытянул руки перед собой. Лунная полоса легла на пальцы. На коже виднелись новые царапины. Старые ссадины на костяшках стали темнее. Он не смотрел на них долго. Просто начал двигать пальцами.
Сначала медленно. Большой палец касается указательного. Потом среднего. Потом безымянного. Потом мизинца. Не в беспорядке, а точно, как будто пальцы должны попасть в очень маленькое отверстие. Потом наоборот: мизинец к большому. Потом снова. Он делал это не быстро, а ровно, чтобы движение оставалось чистым. На каждом касании подушечка должна была лечь точно, а не смазаться вбок. Если касание выходило неточным, он повторял.