Да будет тьма над Русью

Глава 10. Оружейник из ничего

Ночь в тереме не была тёмной до конца. Луна стояла где-то высоко, и её свет — холодный, ровный — проходил сквозь щели в крыше и редкие зазоры между досками так, что на полу клетки лежали длинные полосы, будто кто-то разложил там узкие белые ленты и забыл убрать. От прутьев тянулись такие же полосатые тени, и когда снаружи скрипнуло дерево, тени будто сдвинулись, хотя в самой клетке ничего не изменилось.

Воздух здесь был не такой, как в загоне. Там пахло людьми, кислой похлёбкой и навозной сыростью. Здесь сильнее тянуло сухим деревом, старым дымом и соломой, которая давно перестала быть соломой и превратилась в грязную подстилку. В углу, где доски потемнели от времени, держался слабый запах железа — как от ржавчины на мокрой ладони. Иногда приносило и пот стражников, стоявших где-то неподалёку: не густо, но ощутимо, когда ветер шёл со стороны навеса.

Игнат лежал не так, как днём, а ближе к стене, чтобы свет не падал прямо на руки. Он не спал. На вдохе слышно было, как у него чуть посвистывает нос, а на выдохе грудь работает неровно, будто спина не даёт ей расправиться как следует. Он медленно перевернулся на бок, не торопясь, с остановкой на середине движения, когда плечо зависло и тело замерло, будто проверяя, не ударит ли боль сильнее. Потом лёг ровнее и вытянул руку в солому.

Пальцы нащупали то, что было спрятано ещё днём: неровный кусок железа. Он не звякнул, потому что Игнат взял его осторожно, двумя пальцами, как берут что-то острое, чтобы не порезаться случайно. Железо было холодным даже здесь. Край у него был рваный, но с одной стороны уже угадывался более ровный скол. Игнат поднёс его ближе к лицу и повернул так, чтобы лунная полоса легла по кромке. На металле вспыхнул слабый свет, и сразу стало видно, где ржавчина, а где чистое место.

Снаружи скрипнула доска. Не громко, но так, что звук прошёл прямо по клетке, как по пустому коробу. Игнат замер. Железо остановилось у него в пальцах. Через щель в стене было слышно чужое дыхание — медленное, сонное, тяжёлое. Стражник, видно, стоял или сидел рядом, привалившись к чему-то, и дышал так, будто ему было всё равно, что происходит, пока не поднимают крик.

Игнат дождался, когда дыхание снова станет ровным, и опустил железо в солому, не выпуская из ладони. Второй рукой он нащупал ещё один тайник — ближе к доске, под которой солома была втоптана сильнее. Там лежала кость: белая, гладкая на одном краю и шероховатая на другом. Она пахла не мясом, а старым бульоном, который уже успел прокиснуть, и всё же от неё тянуло жиром. Игнат провёл пальцем по поверхности, проверяя плотность. Кость не гнулась. Это было важно.

Он положил её рядом с железом, но так, чтобы оба предмета не попали в световую полосу. Потом достал третий — ремень. Кожа была грубая, тёмная, местами пересушенная, но ещё крепкая. Ремень пах дымом и чужим телом. Его передавали через щели, и он успел напитаться двором.

Игнат разложил всё на полу, на участке, куда луна не доставала. Двигался он медленно, как человек, у которого каждое резкое движение отдаётся в спине. Между движениями делал паузы, слушал, не изменилось ли дыхание снаружи, не послышалось ли шагов.

Стражник снаружи кашлянул. Кашель был короткий, ленивый. Потом кто-то, второй, тихо сказал:

— Не спишь?

— Чего мне спать. Холодно.

— Встань, пройдись.

— Сам пройдись.

В этих двух репликах не было злости, но было привычное раздражение. Один давил тоном, второй отступал ровно настолько, чтобы не подчиниться. Потом шаги всё-таки прошли — мягко, неспешно — и остановились дальше, у другого конца двора. Дыхание рядом стало тише. Значит, один ушёл.

Игнат поднял голову к щели и посмотрел туда, где должен был быть стражник. Лица он не видел, только тёмный силуэт и край мехового воротника. Силуэт замер, будто прислушивался, но не двинулся.

Игнат опустил голову обратно. Взял кость и положил её на колено, чтобы не стучала о доску. Под рукой у него оказался плоский камень — не настоящий точильный, а просто обломок, который раньше валялся у клетки и который он днём, не привлекая внимания, подтянул в солому. Камень был шершавый, с песчинками, и от него пахло сыростью.

Он приложил кость к камню и начал вести её по поверхности. Не быстро. Короткими движениями. Сначала почти без нажима, чтобы понять, как кость берёт камень, как снимается верхний слой. Скрежет был тихий, но в ночной тишине и он слышался.

Игнат остановился, когда снаружи снова заскрипело дерево. Это была не доска под сапогом, а стойка навеса или ограда: ветер толкнул. Скрип вышел длинный, протяжный, и в нём крошечный звук кости о камень утонул почти полностью. Игнат продолжил. Он двигал кость так, чтобы каждый шорох совпадал с тем, что давал двор.

Кость постепенно менялась. Сначала она была тупая, округлая. Потом на одном краю появился плоский срез. Игнат перевернул её, сделал срез с другой стороны, потом снова повернул, и так, шаг за шагом, начал выводить грани. Он не пытался сделать широкий нож. Делал узкое — такое, которое можно спрятать в ладони. Грани выходили неровные, но сходились в одну линию, и линия эта становилась всё тоньше.

Когда он нажимал сильнее, в пальцах появлялась дрожь — не от страха, а от напряжения и боли в руке. Тогда он ослаблял нажим, делал паузу, разжимал кисть, разминая пальцы по одному. Он не тряс ими в воздухе, не делал лишних движений. Просто сжимал и отпускал. Потом снова принимался за работу.

Снаружи кто-то шагнул ближе. Доска скрипнула коротко, резко. Игнат замер, камень остался под рукой, кость — на колене. Он не отводил взгляда от предметов, но слушал. Шаги остановились у самого частокола.

— Эй, — сказал стражник сонно. — Ты там живой?

Игнат не ответил.

Стражник постоял ещё немного. Потом хмыкнул и пошёл назад, и скрип снова ушёл дальше.

Игнат дождался, когда звук отдалится, и продолжил.

Кость начала цепляться за кожу на пальце, когда он проверял остроту. Делал он это аккуратно: провёл подушечкой не вдоль кромки, а поперёк, чтобы не полоснуть себя глубоко. Кожа всё равно почувствовала тонкую линию. Этого было достаточно.

Дальше надо было сделать так, чтобы кость не выглядела костью, заточенной в оружие. В клетке всё было подозрительным, если выглядело слишком явно. Игнат снова приложил её к камню и снял лишние заусенцы, выравнивая края так, чтобы предмет походил на грубый инструмент, на шило, на обломок, которым можно ковырять еду или кожу. Но острие он оставил тонким. Его лишний раз не трогал.

Потом взял ремень. Кожа подалась под пальцами туго, как сухое мясо. Он развернул ремень, нашёл место, где можно отделить тонкую полоску, не испортив весь кусок. От камня отколол маленький острый край и, держа ремень на колене, начал подрезать кожу. Не резать быстро, а надламывать слой за слоем. Настоящего лезвия у него не было, только каменный скол, и потому работа шла долго.

Кожа отзывалась сухим треском. Игнат делал паузы, когда треск становился громче. Он слушал двор, ждал, когда ветер снова качнёт навес, когда дерево опять заскрипит. Под этот общий скрип подрезал дальше.

Когда тонкая полоска кожи отделилась, он сложил её вдвое и приложил к кости, проверяя, хватит ли на простейшие ножны. Ножны здесь были не для красоты. Ножны были для тишины. Если предмет просто лежит в соломе, он может упереться в доску и звякнуть, а кость может заметить рука стражника при случайном ощупывании. Кожа позволяла закрепить её так, чтобы предмет не гулял.