Страница 34 из 128
Он подошёл к клетке Игната.
— Это ты тут шипишь.
Игнат поднял на него глаза.
— Ты слышишь, значит.
— Я слышу, что слишком тихо стало.
— Так заткни им рты, если тебе крик милее.
Стражник прищурился.
— Ты больно ровный после ночи.
Игнат ничего не сказал.
Стражник ткнул древком в прут клетки. Не сильно. Скорее, на пробу.
— Смотри. Я не глухой.
— А я не бегу.
— Думаешь, если тебя в княжий покой водили, ты теперь над всеми?
Игнат медленно повернул голову к загону, потом обратно.
— Над тобой нет. Ты при копье.
Стражник нахмурился. Он ждал испуга, лести, какой-нибудь обычной собачьей интонации. Не получил ни того ни другого.
— Злой ты на язык.
— Ты тоже не сахар.
Стражник хотел ещё что-то добавить, но из-за угла двора донёсся окрик старшего по караулу. Стражник выругался сквозь зубы, махнул рукой и отошёл. При этом уже не стукнул по прутьям напоследок, хотя раньше непременно бы стукнул.
К полудню серый свет стал гуще, но солнце так и не вышло. Рабов начали выводить партиями на работы. Одних гнали к брёвнам, других — к ямам, третьих — к камню и глине. Загон открылся, и тут Игнат увидел то, чего утром в толпе не разглядел: у многих руки уже были в ссадинах от вчерашних носилок, у двоих распухли пальцы, один прихрамывал на правую ногу, но скрывал это до тех пор, пока не понял, что теперь можно сказать. И действительно — не страже, не стражнику, а именно старику он шепнул на ходу:
— На левую ставь. Правая не держит.
Старик кивнул и переставил его во вторую тройку, где несли легче.
Игнат наблюдал, как новый порядок начал работать наружу. Сильных не стало больше, но силы перестали утекать в пустые драки. Даже рыжий, которого вывели вместе с остальными, уже не лез первым в чужую пайку. Он шёл мрачный, сжатый, зато нёс бревно на своём конце честно.
Во дворе остались больные, старик, которого на тяжёлую работу уже не ставили, и двое тех, кого пока не вывели. Один из них подошёл к перегородке между загоном и клеткой Игната. Это был тот самый костлявый с перевязанной кистью.
— Старший велел спросить.
— Что?
— Ты сказал: драчунов в дальний угол. А если двое тихих и оба слабые, кому ближе к стене?
Игнат посмотрел на лежачего с распухшим коленом, потом на молодого с провалившимися щеками.
— Тому, кто переживёт ночь, если согреется.
— А другой?
— Другого ближе к бочке. Чтобы не полз.
Костлявый кивнул так серьёзно, будто получал приказ на бой.
— И ещё.
— Говори.
— Люди спрашивают... если кусок кто утаил вчера и сам принёс сегодня, это как?
— Если принёс сам — забудь вчера.
— А если не сам? Если нашли?
— Тогда сажать дальше всех. Но кормить.
Костлявый задумался.
— Кормить зачем?
— Чтобы понимал: его не режут за жадность. Его ставят ниже. Это хуже.
Тот не сразу понял, но запомнил.
— Скажу.
Он уже хотел отойти, потом оглянулся и, понизив голос, добавил:
— Люди тебя боятся.
Игнат чуть скосил на него глаза.
— Ты тоже.
— Я нет.
— Значит, врёшь лучше других.
Костлявый невольно усмехнулся и ушёл.
Когда рабочие партии начали возвращаться, двор уже знал, что в загоне что-то поменялось. Это было видно по шагам, по тому, как рабы входили обратно: не толпой без лица, а группами, где каждый искал не только щель у стены, но и взгляд старика. Стражники тоже это чувствовали. Один, молодой, шепнул другому:
— Смотри, будто строем идут.
— Не нравится мне это.
— Да тебе всё не нравится.
— Когда они орут, я понимаю. А когда молчат и слушают друг друга — тут уже дрянь.
Вечернюю похлёбку делили уже без драки. Было тесно, грязно, никто не стал вдруг добрым, но корыто не перевернули ни разу. Больным долили отдельно. Рыжий попытался скривиться, но поперёк не полез. Один только раз буркнул:
— Скоро вы и дышать по очереди будете.
Широкоплечий ответил, даже не глядя на него:
— Если надо будет — будем.
И на этом рыжий заткнулся.
Старик подошёл к клетке уже в сумерках, когда у двора края стали мягче, а лица — хуже различимы. В руке у него была корка хлеба, совсем маленькая.
— От общака.
Игнат посмотрел на хлеб, потом на старика.
— Сначала больным.
— Было.
— Тогда оставь у прута.
Старик протянул корку через щель. Игнат взял её не сразу. Пальцы у него всё ещё работали хуже обычного. Старик это заметил и, ничего не сказав, придержал кусок до тех пор, пока тот не лёг ему в ладонь.
— Люди спрашивают, как тебя звать между собой, — сказал старик.
— Я уже ответил.
— Они не так спрашивают.
Игнат медленно отломил маленький кусок хлеба.
— И как?
Старик усмехнулся без радости.
— Один сказал: тот, кого княгиня ночью не добила. Другой — что ты колдун. Третий — что ты сиделец из другого мира. А один молодой дурак вообще сказал: может, ты сам смерть обманул.
— Молодой дурак пусть таскает брёвна молча.
— Таскает.
— Тогда пусть и дальше.
Старик опёрся плечом о перегородку.
— Ты ведь не про доброту это делаешь.
Игнат жевал медленно, будто хлеб был не сухой коркой, а чем-то, с чем надо справиться.
— А ты думал, про что.
— Не знаю.
— Тогда и не надо.
Старик долго молчал.
— Всё равно спасибо.
Игнат поднял на него глаза.
— Не мне спасибо. Порядку.
— Порядок сам не приходит.
— Нет.
— И сам не держится.
— Нет.
Старик кивнул. Потом отошёл, но не к лежачим и не к рыжему, а к группе вернувшихся с работы парней, которые уже шептались о завтрашнем дне. К нему прислушались. Не все сразу. Но уже заметно.
Ночью, когда двор почти стих, к клетке Игната тихо подошёл босой Фадар. Шёл осторожно, не как вор, а как человек, который знает цену скрипу доски под чужим ухом. В руке у него было что-то зажато.
— Не спишь?
— Нет.
— Держи.
Он просунул через щель маленький тёмный кусок. Железо. Неровное, с острым краем, будто отломанное от старой скобы или разбитой упряжи.
Игнат не взял сразу.
— Откуда?
— У ямы нашёл. Сапогом прикрыл. Потом принёс.
— Кто видел?
— Никто.
— Не ври.
Фадар помолчал.
— Один видел. Но он мой брат по деревне. Он не скажет.
— Брата завтра поставь дальше от стражи.
— Поставим.
Игнат принял железо, ощупал пальцами кромку и спрятал под солому у бедра так, чтобы снаружи ничего не было видно.
— Ещё что?
Фадар оглянулся на тьму двора и подался ближе.
— Сегодня у брёвен стражники говорили. Княгиня велела стены чинить и выше поднимать. Не тут, а ближе к южному краю. Землю уже мерили. Дружину будут гонять, нас тоже.
Игнат поднял глаза.
— Кто говорил?
— Один старший, с рыжей бородой. Другой сказал: к осени не успеем. А старший ему: успеем, если скот не сдохнет.