Страница 33 из 128
— А ты мне не указывай, решёточник.
— Я тебе не указываю. Я объясняю, почему ты глупый.
— Чего?
— Ты сейчас сожрёшь лишнее, потом обосрёшься, ослабнешь, а тот, кому ты не дал, завтра упадёт под бревном. И таскать будешь ты. Если доживёшь.
Костлявый парень с перевязанной кистью прыснул в кулак. Рыжий дёрнулся к перегородке между загоном и клеткой, словно хотел схватить Игната через прутья, но расстояния не хватало.
— Выйди да скажи.
— Открой, — сказал Игнат стражнику, не глядя на рыжего. — Я ему скажу.
Стражник хмыкнул.
— Ишь.
Но сам при этом сделал шаг поближе и встал так, чтобы видеть обоих.
Старый древлянин медленно поднял руку. Не приказом — скорее, просьбой к остальным не лезть поперёк.
— Говори дальше.
Игнат перевёл взгляд на него.
— Один держит воду. Не самый сильный. Самый ровный. Кто не полезет мордой в бочку.
— Такой есть, — сказал старик.
— Один считает миски. Один следит, чтобы у лежачих не отняли. Драчунов сажать в дальний угол и кормить последними.
— С чего это? — рявкнул рыжий.
— С того, что если ты лезешь раньше времени, ты не первый. Ты последний.
— Кто ж меня туда посадит?
— А ты попробуй не сядь, — негромко сказал старик.
Рыжий резко повернулся к нему. На миг показалось, что сейчас он ударит. Но старый воин уже стоял не один. Костлявый с перевязанной кистью встал справа. Потом ещё один, широкоплечий молчун со шрамом на шее, оторвался от корыта и перешёл к старику. Потом третий, босой, с впалыми глазами, но крепкими руками, переступил на их сторону.
Это произошло тихо, почти буднично. Никто ничего не объявлял, никто не бил себя в грудь. Просто трое перестали стоять в стороне.
Рыжий это понял.
— А-а, вот как.
— Вот так, — сказал старик.
— Из-за него, что ли? — он кивнул на Игната. — Из-за клетки?
— Из-за тебя, — ответил старик. — Ты уже второй день жрёшь за троих и всё равно воешь громче всех.
Рыжий скривился, прикинул глазами силы, сплюнул в сторону и отступил на шаг.
— Ладно. Давайте. Делите. Только потом не бегайте.
— Никто и не бегал, — сказал широкоплечий.
Стражник под навесом громко цыкнул зубом и хмыкнул:
— Чудеса.
Он, видно, ждал драки посерьёзнее, а вместо этого увидел, как старик подошёл к корыту, сам взял ковш и, не спрашивая разрешения, начал делить. Рука у него дрожала, но не от страха, а от возраста и слабости. Всё же ковш он держал крепко.
— Ты, — указал он костлявому, — к воде. Не пускать толпой.
— Я.
— Ты, — широкоплечему, — к лежачим.
— Понял.
— Ты, Фадар, миски сюда.
Босой молча начал собирать деревянные чашки.
Игнат смотрел. В загоне впервые за всё утро стало слышно не ругань, а короткие полезные слова: сюда, подвинь, не лей, этому половину, тот ещё не ел, отойди, подними. Тишина не наступила сразу, но гвалт пошёл на убыль. Даже рыжий, у которого всё ещё кипело под кожей, понял, что одному против пятерых сейчас не выгореть, и сел у дальней стенки, зло вытирая подбородок тыльной стороной ладони.
Стражник, не веря своим глазам, вышел из-под навеса и подошёл к частоколу.
— Что это у вас?
Старик не обернулся.
— Жрём.
— Слишком тихо жрёте.
— Так тебе крик нужен или работа?
Стражник посмотрел на него, потом на Игната, потом снова на старика.
— Ты смотри у меня.
— А ты смотри, — отозвался рыжий с земли, но уже не так громко, как прежде.
Стражник рявкнул:
— Ты пасть закрой.
Рыжий закрыл.
После кормёжки порядок не распался. Это и было главным. Обычно после еды в загоне начинались новые стычки: за место у стены, за остатки, за воду, за право лечь первым, за чужую тряпку. Теперь старик, не торопясь, перенёс один кусок рваной шкуры от сильных к больному с распухшим коленом. Никто не кинулся отбирать обратно. Костлявый, оставленный у бочки, отмерял воду ладонями, не давая никому приникать лицом прямо к краю. Широкоплечий молча перенёс молодого с впалыми щеками ближе к сухой стороне. И всё это шло как-то неровно, с заминками, с руганью, но всё-таки шло.
Игнат откинулся на стенку клетки и на несколько вдохов прикрыл глаза. Когда открыл, старик уже стоял у самой перегородки между загоном и клеткой.
— Это что за слово ты сказал? Про общий запас.
Игнат повернул к нему голову.
— Общак.
Старик нахмурился.
— Не наше слово.
— Теперь ваше.
— И что оно значит?
— Значит, сегодня у кого-то лишний кусок, завтра он с разбитой ногой, и тогда его кормят из того, что не сожрали сразу.
Старик почесал большим пальцем щетину на подбородке.
— Чтобы свой не сдох зря.
— Чтобы не сдох зря.
— А если сильный скажет: не дам?
— Тогда он не сильный. Тогда он дурак.
Старик долго смотрел на него.
— У вас там, откуда ты, так живут?
Игнат ответил не сразу.
— Так выживают.
Старик кивнул. Без уважения пока. Но уже и без прежней тяжёлой настороженности.
— Имя твоё я знаю. А как к тебе обращаться, когда не имя?
— Никак.
— Это не ответ.
— Тогда по имени.
— А если люди спросят?
— Скажи: он в клетке.
Старик неожиданно усмехнулся одними губами.
— И правда.
За их спинами кто-то снова зашумел. Рыжий попытался отнять у костлявого деревянную ложку — не потому, что она ему была нужна, а потому, что хотел проверить, не сломается ли новый порядок на мелочи. Костлявый вцепился в ложку, рыжий дёрнул, оба зашипели друг на друга.
— Угол, — сказал Игнат, даже не повысив голоса.
Старик обернулся.
— Рыжий.
— Да сам иди.
Широкоплечий и босой подошли одновременно. Один взял рыжего под локоть, другой за затылок не хватал, только встал совсем близко, грудью почти в грудь. Рыжий дёрнулся, понял, что сейчас его не бьют, а именно ставят на место, и оттого разозлился ещё сильнее.
— С ума сошли. Из-за ложки.
— Не из-за ложки, — сказал старик. — Из-за того, что рот у тебя без узды.
— И что теперь?
— Теперь сидишь там, — старик указал на дальний угол, — пока остальные доедают.
— А кто решил?
— Я.
— Да ты вчера уже не мог решать.
Старик шагнул ближе. Голос у него был тихий, но оттого жёстче.
— Вчера не мог. Сегодня могу. Проверишь?
Рыжий смотрел на него несколько секунд. Потом всё-таки пошёл в угол. Не потому, что смирился. Просто почуял, что сейчас на него навалятся всей тяжестью новой договорённости, а договорённость эта уже успела сложиться.
Игнат видел, как меняются лица. Не сразу, не чудом, не общим прозрением. Просто те, кто до утра жил каждый против каждого, теперь начали оглядываться не только по сторонам, но и друг на друга. Один передал больному свою недоеденную корку — сперва с кислой рожей, будто его обобрали, а потом уже без этой рожи, когда увидел, что на него не смотрят как на проигравшего. Другой подвинулся на сухом месте сам, без окрика. Третий принёс к общему ковшу половину репы, где-то припрятанной со вчера. И всё это стражник видел. Оттого лицо у него становилось всё недовольнее.