Страница 29 из 128
— Что?
— Тянет.
Ольга резко убрала руку. В лице у неё мелькнуло что-то не сразу различимое: то ли неверие, то ли ярость, то ли желание засмеяться ему в лицо и не суметь.
— Ты издеваешься.
Он не ответил.
— Ты, выходит, и теперь хочешь меня унизить.
— Нет.
— А чего же ты хочешь?
— Стоять.
— Только стоять?
— Пока стою.
Тогда она ударила его. Не по лицу — ладонью в грудь, толчком. Не сильным для здорового человека, но ему хватило. Он отступил на полшага, пятка соскользнула с края ковра на доску, плечо задело резной столб у ложа. Воздух сбился, рука на мгновение дёрнулась к боку, но он не схватился, а опустил её обратно.
Ольга тут же подошла следом, не дав ему выровняться.
— Стоять ты можешь по моему слову. Понял?
— Да.
— Громче.
— Да.
— И лечь можешь по моему слову. И смотреть. И молчать. И просить. Всё по моему слову.
— Да.
Он сказал это ровно. Не покорно, не с вызовом. Просто ровно. И именно это снова что-то в ней сдвинуло. На этот раз уже заметно. Она отступила, будто не желая слышать такое «да».
— Нет, — сказала она почти с отвращением. — Нет. Так не надо. Так будто я с пустым мешком говорю.
Она отвернулась, прошла к столу, взяла полотенце, сжала его в пальцах и тут же бросила обратно. Потом снова подошла. Теперь в каждом её шаге была не прежняя медлительная уверенность, а короткая, рваная резкость. Она искала в его лице что-то конкретное и не находила.
— Ты меня боишься?
— Да.
— Врёшь.
— Да.
— Издеваешься опять.
— Нет.
— Тогда что это за голос у тебя такой? У людей, которые боятся, не так. У людей, которых можно сломать, не так.
Игнат медленно повернул голову, будто за её плечом услышал что-то. Там не было ничего, кроме темнеющего зеркала и дрожащего света.
— Я стою, — сказал он.
— Опять это.
— Вы спрашиваете. Я отвечаю.
— Не так отвечают.
— Как могу.
Голос у него к концу фразы стал тише. Не из осторожности. Просто не хватило воздуха.
Ольга увидела и это. И снова шагнула ближе. Теперь уже без предупреждения положила ладонь ему на затылок, запустила пальцы в волосы и потянула вниз, заставляя склонить голову к себе. Держала так секунду, другую. Он не сопротивлялся, только перенёс вес, чтобы не упасть. Лицо его оказалось совсем рядом. Она смотрела ему в глаза в упор, словно проверяла, дрогнут ли они от такой близости.
— Ну. Давай. Хоть что-нибудь, — сказала она тихо и зло. — Ненависть. Стыд. Омерзение. Хоть одно человеческое. Я же вижу, ты не мёртвый. Я вижу.
Игнат моргнул. Один раз. Потом ещё.
— Вы сами смотрите, — сказал он еле слышно.
Ольга не отпустила.
— И что я там вижу?
Он ответил не сразу. Сначала поднял на неё глаза, потом перевёл взгляд на её руку у себя на затылке, потом опять на лицо.
— У вас пальцы холодные.
Она отдёрнула руку так быстро, будто обожглась.
Некоторое время в комнате слышно было только дыхание. Его — тяжёлое, неровное. Её — быстрое, почти бесшумное, но слишком частое.
Ольга отошла к ложу, оперлась ладонями о край, постояла так, не оборачиваясь. Потом выпрямилась.
— Подойди.
Игнат остался на месте.
— Я велю. Подойди.
Он сделал шаг. Потом ещё один. Каждый давался отдельно. Не из покорности, а потому, что тело после наказания не двигалось быстрее. Когда он дошёл до ложа, между ними осталось расстояние вытянутой руки.
Ольга посмотрела на него снизу, как уже смотрела раньше, и вдруг сказала очень спокойно:
— Ты думаешь, что можешь переждать. Это у вас, у таких, бывает. Переждать, затянуться коркой, отсидеться внутри себя, как в погребе. А потом, мол, рассосётся. Не рассосётся.
Игнат стоял.
— Слышишь меня?
— Да.
— И всё?
— Да.
Она закрыла глаза на одно мгновение. Открыла. Подошла вплотную. Подняла руку, но не коснулась. Пауза повисла длинная, тягучая, с тем особенным напряжением, когда и слово, и движение могут случиться в любую секунду и оба будут иметь вес. Потом её рука всё-таки опустилась ему на плечо.
Дальше свеча у двери треснула. Пламя дёрнулось, пригнулось, выправилось. За стеной кто-то кашлянул — далеко, будто в другом конце терема. Из жаровни пахнуло горячим углём. Тень на зеркале дрогнула и расползлась. Время пошло рваными кусками, без счёта.
Когда всё закончилось и снова можно было различать отдельные предметы, Игнат сидел на полу у самого ложа, прислонившись боком к резному столбу. Голова у него была опущена. Одна рука лежала на колене, другая — на досках; пальцы не до конца слушались и чуть подрагивали. Рубаха была натянута кое-как — не на плечо, а только поперёк груди и бока. Волосы падали на лицо. Он дышал через рот.
Ольга стояла в трёх шагах от него, спиной к окну, которого в ночи всё равно не было видно. Она уже привела в порядок одежду. Только у горла застёжка оставалась не на месте, и видно было, что она несколько раз пыталась попасть в прорезь, потому что ткань там перекрутилась. На скулах у неё выступил жёсткий сухой румянец. Руки она держала не вдоль тела, а чуть отставив, будто не знала, куда их деть.
Молчание тянулось слишком долго для комнаты, где двое живых людей.
Наконец Ольга сказала:
— Теперь ты понял.
Игнат не поднял головы.
— Нет.
Слово прозвучало так тихо, что его можно было принять за выдох. Но она услышала.
— Что?
Он медленно поднял лицо. На щеке у него была красная полоса — от ткани или от пальцев, уже не разобрать. Глаза оставались теми же: не ясными, не мутными, просто усталыми до последнего предела.
— Не понял, — повторил он.
Ольга шагнула к нему.
— Ты, видно, совсем ума лишился.
Он смотрел на неё снизу вверх. Взгляд у него не был ни вызывающим, ни покорным. Оттого он и раздражал.
— Вы держите, — сказал он, останавливаясь после каждого слова, будто между ними нужно было набрать воздуха, — а сами тоже... держитесь.
Она нахмурилась, не сразу поняв.
— Что ты бормочешь?
Игнат чуть повёл подбородком в сторону верёвки, брошенной у ложа.
— Верёвка... если намотать на руку... рука тоже занята.
Ольга смотрела на него неподвижно.
Он кашлянул, сдержанно, один раз, и продолжил ещё тише:
— Цепь у того, кто ведёт. Но и сам он к ней привязан.
Эти слова не были сказаны красиво. Не были похожи на речь человека, который готовился поразить собеседника. Они вышли тяжело, обрывисто, почти грубо. И всё же попали.
Ольга застыла так, как замирают не от страха, а от внезапного удара в место, которого не ждали. На лице у неё не произошло ничего сразу. Только левое веко дёрнулось. Потом она очень медленно перевела взгляд на собственные руки.
Игнат сидел, не двигаясь.
— Замолчи, — сказала она.
Он замолчал.
Ольга отошла на шаг, потом — к зеркалу. Остановилась перед ним и почти сразу отвернулась. Сделала ещё шаг в сторону, будто зеркало стояло у неё на дороге. Потом снова посмотрела на руки, словно на них должно было появиться что-то новое.