Страница 28 из 128
— Ты ведь всё время смотрел. Не вниз, не на доски, не на палача. На меня. Будто ждал чего-то.
Он чуть повернул голову на звук её голоса.
— Я смотрел туда, где светлее.
— Лжёшь.
— Тут свечи. Там было небо.
— И это всё?
Он не ответил.
Ольга выпрямилась, встала, сделала два шага, взяла со стола чашу, посмотрела в воду и поставила обратно, не отпив. Потом снова подошла к нему.
— У тебя дочь.
При слове «дочь» у него изменилось даже не лицо — дыхание. Оно стало короче. Правая кисть, стянутая за спиной, дёрнулась в верёвке так, что узел скрипнул.
Ольга это увидела. Увидела и подошла ближе.
— Вот. Значит, живое место всё же есть.
Она наклонилась, почти касаясь его лицом.
— Если я захочу, её завтра не будет в тереме. Если я захочу, она будет здесь, за этой дверью. Если я захочу, ты ничего не узнаешь об этом до утра. Это ты понимаешь?
Игнат долго смотрел мимо её плеча — туда, где свеча у двери дрожала сильнее остальных. Потом перевёл взгляд обратно.
— Вы уже захотели бы, если бы собирались.
Последнее слово далось ему тяжелее остальных. Он будто выталкивал его через боль в груди.
Ольга отстранилась.
— Смелый.
— Нет.
— Тогда что?
— Уставший.
— А мне какое до того дело?
— Никакого.
Она рассмеялась. Не громко. Смех был короткий, без веселья, почти кашель.
— Ты и впрямь, видно, не понимаешь. Меня это и раздражает. Вас, таких, когда бьют, вы или орёте, или клянётесь, или уже ползёте к ноге. Хоть что-то человеческое. Хоть какая-нибудь грязь наружу. А ты сидишь так, будто тебя сюда занесли мёртвым и забыли, что мёртвые говорить не должны.
Она протянула руку и взяла его за подбородок. Сперва не слишком сильно. Потом сжала пальцы крепче, заставляя повернуть лицо под нужным ей углом. На разбитой губе её большой палец задержался, чуть надавил. Кровь не пошла, но корка треснула.
— Я тебе не нравлюсь? — сказала она вдруг резко, почти насмешливо. — Или, может, страшно? Скажи. Ну. Скажи хоть что-нибудь простое, животное. Мне даже любопытно, умеешь ли ты.
Игнат смотрел на неё, не отводя глаз. На виске у него блестел пот. Под кожей на шее толкалась жилка.
— Рука у вас дрожит, — сказал он.
Служанка справа переступила так тихо, что звук получился не от ноги, а от ткани о ткань.
Ольга сразу отняла руку. Посмотрела на собственные пальцы. Потом сжала их в кулак.
— От злости.
— Может быть.
— Может быть?
— Я не держал.
Она отступила на шаг, потом ещё на полшага. Лицо у неё не изменилось, но голос стал суше.
— Ты много себе позволяешь.
— Вы много можете.
— И покажу.
Она повернулась к служанкам.
— Подойдите.
Обе вышли из тени одновременно. Одна несла свёрнутую ткань, другая — кувшин с тёплой водой, видно, стоявший где-то у стены. Они остановились возле ложа, не поднимая глаз.
— Развяжите ему руки.
У первой на секунду сбилось движение.
— Княгиня...
— Я не повторяю дважды.
Служанка поставила кувшин на пол, встала за Игнатом, нащупала узел. Пальцы у неё были тонкие, но ловкие; она распустила верёвку быстрее стражника. Когда руки освободились, Игнат не уронил их сразу. Сначала плечи дёрнулись вперёд, потом кисти тяжело, почти чужими, сползли вдоль боков. Он не попытался их поднять. Только пальцы пару раз сжались и разжались, как у человека, который не уверен, принадлежат ли они ему.
— Встань.
Игнат повёл головой, будто не расслышал.
— Встань, — повторила Ольга.
Он поставил одну ступню плотно, другую чуть врозь, упёрся ладонью в пол и поднялся не сразу. Сначала колени разогнулись наполовину, потом его качнуло, он задержал дыхание, добрал ещё немного высоты и лишь после этого выпрямился настолько, насколько позволяла спина. Ростом он оказался выше её, даже сейчас, даже со склонённой шеей и подломленными плечами.
Служанки отступили. Одна подняла с пола верёвку и свернула её в кольцо, не глядя, что делает.
Ольга подняла глаза к его лицу.
— Так лучше.
Он молчал.
Она взяла с ложа полоску ткани и протянула её одной из служанок.
— Завяжите ему глаза.
Игнат дёрнул головой в сторону, впервые резко.
— Нет.
Слово получилось низкое, сорванное, но твёрдое.
Ольга медленно повернулась к нему всем корпусом.
— Что?
— Нет.
— Ты, видно, забылся вторично.
— Глаза — нет.
Она шагнула ближе.
— А если я прикажу?
— Тогда прикажете.
— И что?
— И будет так.
— Но ты сказал «нет».
— Сказал.
Ольга смотрела на него долго. Потом взяла ткань из рук служанки и сама бросила обратно на ложе.
— Упрямый скот.
Она отошла к зеркалу — не стеклянному, а из полированного металла в тяжёлой раме. Поверхность была тёмная, и свечной свет не давал ясного отражения: лицо в нём расплывалось, ломалось, жило отдельной жизнью. Ольга посмотрела туда, но не задержалась. Повернулась обратно.
— Выйдите. Обе.
Служанки подняли головы разом, точно только сейчас услышали, что им дозволено двигаться.
— Но...
— За дверь. И чтобы никто не входил, пока не позову.
Они ушли тише, чем до этого ушли стражники. После них в комнате стало будто просторнее и хуже одновременно. Огонь свечей, не заслонённый телами, расползся по стенам шире.
Игнат стоял посреди комнаты — босой, избитый, со следами верёвки на запястьях. Руки он держал свободно, но не потому, что расслабился, а потому, что иначе не мог: любое лишнее движение отзывалось в спине. Ольга подошла к нему почти вплотную.
— Теперь слушай меня внимательно. Я не затем велела тебя привести, чтобы смотреть, как ты строишь из себя камень. Камень мне не нужен. Мне нужно, чтобы ты понял меру. Свою. Моей воли. Здесь всё движется, потому что я сказала. Людей бьют, кормят, режут, выменивают, женят, вешают, отпускают — потому что я позволила или не позволила. Ты почему-то решил, что у тебя есть какая-то граница. Нет её.
Она говорила негромко, но каждое слово ставила отдельно, будто укладывала на стол тяжёлые вещи.
— Смотри на меня.
Он смотрел.
— Ты мне не нравишься, — продолжала она. — Не лицом. Не тем, как говоришь. Не тем, что молчишь. Ты мне не нравишься тем, что после всего этого стоишь вот так. Не просишь. Не клянёшь. Не плюёшься. Не торгуешься. Как будто тебе всё равно. А мне не всё равно. Мне нужно видеть, что человек понимает, где его место. Хоть один раз. Хоть на один вдох.
Она протянула руку и положила ладонь ему на грудь. Не ласково, не резко — так кладут руку на дверь, проверяя, заперта ли она. Потом медленно сдвинула ниже, задержалась, снова поднялась — к ключице, к шее. Игнат не отшатнулся. Только дыхание у него стало глубже, тяжелее. На щеке дёрнулась мышца.
— Вот это уже живое, — сказала Ольга почти шёпотом. — Это уже не торг. Это уже ты.
Он ответил не сразу. Между её словами и его голосом прошло столько времени, что успела осесть одна свечная капля.
— Это спина.