Страница 25 из 128
Старший дружинник выругался вполголоса.
— Убери ему рот.
— Чем я ему рот уберу? — огрызнулся палач, не оборачиваясь. — Удавить, что ли?
— Работу делай.
— Я и делаю.
Но уже было видно, что не делает. Он служил плахе много лет, видел всех: воров, убийц, бунтовщиков, лгунов, отравителей, людей крепких, людей мягких, молодых, старых, — и знал одну простую истину: у всякого человека есть предел, и задача палача — дойти до него. Когда предел есть, ремесло спокойно. Когда предела нет на глазах у всех, ремесло превращается в глупое махание ремнём. А над глупым палачом смеются.
Он ещё дважды ударил, но уже без прежней уверенности. На втором ударе сам же и сбился, потому что Игнат, изломанный, окровавленный, вдруг снова выпрямился на верёвках, насколько позволяли связки, и стал дышать так же ровно, как в самом начале. Не было в этом ничего красивого. Это не походило на святость. Это выглядело хуже — как навык, выученный в другой яме, у других хозяев, в таких местах, где жалость не используется вовсе.
Палач опустил плеть.
— Нет.
Старший дружинник не сразу понял.
— Что — нет?
— Не буду дальше.
— Приказ княгини.
— Я слышал приказ.
— Так выполняй.
Палач покачал головой. По его лбу стекала вода и пот, смешиваясь с пылью.
— Тут не человек уже держится. Тут либо бес, либо мертвец. Я ремнём по бесу не работаю.
Толпа загудела сильнее, едва он это сказал. Слова про беса подхватились мгновенно, пошли кругами.
— Бес.
— Говорил же я.
— Нет, мертвец. Видишь, у него глаза.
— А если святой?
— Сдурел? Какой святой.
— А я почём знаю, кто нынче святой.
На балконе Ольга наконец выступила вперёд так, что площадь увидела её всю. Гул осел сам собой. Она сказала негромко, но в тишине разнеслось отлично:
— Почему стоишь?
Палач повернулся к ней лицом. Он не пал ниц, не бросился оправдываться. Просто снял с головы ремешок, которым подвязывал волосы, и стиснул его в кулаке.
— Княгиня, я людей бью. А это... не ломается.
— Твоя работа не в том, чтобы ломать душу, — ответила Ольга. — Твоя работа — бить.
— Тело и бью. Только толку уже нет. Ещё десять, ещё двадцать — а народ не на вас смотреть станет.
Тиун побледнел. Старший дружинник поднял голову на балкон и тут же опустил.
— Ты забываешься, — сказал он палачу.
— Нет, — отозвался тот. — Я старый, а не пьяный.
Ольга долго не отвечала. Она смотрела вниз: на помост, на кровь, стекавшую по столбу, на спины своих дружинников, на лица киевлян. Люди уже не улыбались. Многие смотрели на Игната с тем жадным суеверным ужасом, который может за день превратить пленника в сказку, а сказку — в угрозу власти. И она видела это не хуже тиуна.
— Довольно, — сказала она.
Слово упало сверху коротко и окончательно.
Старший дружинник выдохнул, сам этого не заметив.
— Снять.
Верёвки начали распускать поспешно. Когда освободили руки, Игнат не удержался и обвалился вперёд всем весом. Двое дружинников подхватили его под грудь и плечи, но скорее по обязанности, чем из заботы. Ноги его не слушались. Подошвы скользнули по крови на досках. Один ремень зацепился за щиколотку, и пришлось наклониться, ругаясь, чтобы стянуть его.
— Тяжёлый чёрт.
— Живой потому что.
— На кой он живой такой нужен?
— Тяни.
Когда его потащили с помоста вниз, на камень площади, за ними осталась чёткая тёмная полоса. Кровь ложилась не брызгами, а неровным следом, будто кто-то вёл по мостовой мокрую красную верёвку. И тут случилось ещё одно — того не ждали ни дружинники, ни Ольга.
Из толпы вслед ему не полетели камни.
Сначала старая нищенка, сгорбленная, с тряпкой вместо пояса, швырнула к его ногам кусок сухого хлеба. Не метнула в лицо, не в спину, а именно к ногам. Потом мальчишка, которого тут же ударил по затылку отец, бросил мелкую медную монету. Потом ещё кто-то, не подходя близко, кинул обломок лепёшки. Никто не решался сделать это открыто, но движение пошло. Люди крестились, шептали, прятали глаза.
— Не трогай, — одёрнул один торговец соседа, потянувшегося за монетой. — Не твоё.
— А чьё?
— Ему кинуто.
— Он же пленник.
— Сегодня пленник, завтра — кто знает.
— Замолчи, дурак.
Один из дружинников хотел сапогом отбросить хлеб в сторону, но старший резко сказал:
— Не тронь. Быстрее уводите.
Игнат шёл не сам. Его волокли; иногда он цеплялся носком за камень, иногда голова падала на грудь, но сознание, судя по тому, как он удерживал шею и как время от времени ловил воздух сквозь зубы, не ушло. Он не стонал. Теперь это слышали все.
Палач остался на помосте один, с опущенной плетью в руке. Никто на него не смотрел. Это было самое скверное. Он вытер ладонь о передник, потом ещё раз, хотя рука и так была чиста от чужой крови: кровь была на ремне, на досках, на столбе. Он поднял голову к балкону, но Ольга уже отворачивалась.
Тиун тихо сказал ей:
— Теперь про него будут говорить.
— Пусть говорят, — ответила она. — Говорить — не бунтовать.
— Сегодня не бунтовать.
Ольга остановилась.
— Сегодня этого довольно.
Её шаги ушли в глубину галереи. За колоннами стало пусто.
Игната протащили обратно по коридору, где от камня тянуло сыростью. Здесь уже не было солнца — только тень, дух застоявшейся воды и смрад от клетей. Дружинники дышали тяжело. Один раз им пришлось остановиться, чтобы перехватить его поудобнее. Кровь продолжала идти, хотя уже не так сильно.
— Сдохнет до вечера, — сказал молодой.
— Такие не спешат.
— Ты откуда знаешь?
— Видел.
— Где?
Старший не ответил.
Дверь клети открыли пинком. Игната втащили внутрь и бросили не на голый пол, а на кучу старой соломы у стены. Солома сразу потемнела снизу. Дружинник с рыжей бородой постоял секунду, глядя на него, потом всё же снял с пояса мех с водой и молча швырнул рядом.
— Ты что делаешь? — спросил другой.
— Ничего. Случайно упало.
— Смотри мне.
— Иди ты.
Решётку захлопнули. Засов вошёл с тяжёлым скрежетом.
Сначала Игнат лежал лицом вниз, не двигаясь. Потом медленно, очень медленно, как двигаются люди после долгого избиения, когда каждое лишнее шевеление имеет цену, перевернулся на бок. Под ним хрустнула солома. Он подтянул колени, переждал. Затем сел, опираясь тем боком, который пострадал меньше, о стену. Дышал по-прежнему ровно, хотя каждый вдох теперь давался через судорогу плеч и спины.
За стеной ещё долго слышался гул площади. Не слова, а общий шум города, который не может сразу переварить увиденное. То усиливался где-то вдали, то откатывался. Иногда доносились отдельные выкрики, шаги, бряцание.
В тёмном проходе мелькнул чей-то силуэт. Кто-то из стражи, не подходя близко к решётке, сказал шёпотом:
— Эй.
Ответа не было.
— Эй, слышишь?
Игнат поднял голову.
— Чего.
— Ты кто такой?
— Закрой рот и стой на посту, — рявкнул из коридора старший.
Силуэт исчез.