Страница 24 из 128
Потёк первый настоящий ручей крови. Он сорвался из рассечённой полосы под правой лопаткой, скатился вниз, пересёк поясницу, капнул на доски. Солнце взяло эту кровь жёстким блеском, и всё стало до того наглядно, что несколько человек в переднем ряду отвернулись.
— Довольно ему, — пробормотал кто-то.
— Тебя не спрашивали.
— Да я что. Я ничего.
Палач обернулся к старшему дружиннику.
— Воды не лить пока.
— Делай как знаешь.
— Я и делаю.
Он сменил хват, ударил по плечам, по трапеции, по местам, где нервы отзываются быстро и мерзко. У обычного человека после десятка таких ударов голова идёт назад, колени подламываются, рот сам ищет звук, и даже сильные начинают хрипеть о пощаде — не потому, что хотят жить, а потому, что тело требует прекращения. Здесь же на десятом ударе произошло другое. Игнат немного осел на ремнях, но не обмяк. Напротив, будто нашёл в этом растянутом положении опору и удержался в ней. Лицо его побледнело ещё сильнее, губы стали серыми по краям, на виске выбила тонкая жила, однако взгляд не метался. Он по-прежнему был направлен в одну точку вдали.
Палач отступил на шаг.
— Скажи слово.
Игнат молчал.
— Скажи — и довольно на первый раз.
Молчание.
— Ты не первый у меня такой упрямый.
Игнат шевельнул разбитыми губами. Те, кто стоял близко, услышали:
— Бей.
Это стало неприятно уже не только палачу. Толпа, сначала пришедшая за криком, начала понимать, что привычный порядок нарушается. Зрелище, в котором жертва должна отвечать на боль так, как все отвечают на боль, не складывалось. Люди перестали подбадривать. Шум рассыпался на отдельные голоса.
— Он что, немой?
— Да говорил же сейчас.
— Тогда чего молчит?
— Бес в нём.
— Не бес. Бес кричит.
— А ты откуда знаешь, как бес кричит?
На балконе Ольга уже вышла из полутени на свет. Лицо её не переменилось заметно, только пальцы плотнее легли на перила. Тиун, не поднимая глаз, сказал:
— Народ смолкает.
— Я вижу, — ответила она.
— Прикажете усилить?
— Не мне его бить.
Палач между тем взял вторую плеть, потяжелее, с узлами на концах. Прежде чем замахнуться, он поглядел на спину пленника дольше обычного. Не от сострадания. Прикидывал, сколько ещё мясо выдержит до глубокого разрыва. Потом всё-таки ударил.
Удар пришёлся по уже рассечённому месту. Тело Игната резко содрогнулось, голова дёрнулась в сторону, верёвка над руками скрипнула. По доскам закапало чаще. Один из дружинников невольно переступил с ноги на ногу.
— Крепко, — выдохнул он.
— Молчи в строю, — буркнул старший.
Второй удар тяжёлой плетью лёг ниже, в поясницу. Третий — по левому плечу. Четвёртый сорвался чуть косо; палач сам заметил неточность и выругался вполголоса. Лоб его блестел потом. Он всё чаще смахивал его тыльной стороной кисти. Рука пока не дрожала, но в движении появилось то лишнее усилие, которое выдаёт раздражение.
— Кричи же, — сказал он вдруг не как должностное лицо, а как мастер, у которого портят работу. — Ты что, упрямство из себя строишь?
Игнат ничего не ответил.
— Все кричат.
— Не все, — глухо отозвался Игнат.
Палач замер на миг.
— Видал я таких. Недолго держались.
— Значит, не таких.
И тогда палач ударил сразу, без выверки, со злости. Это было заметно. Ремень лёг неровно, зацепив бок. Игнат стиснул зубы так, что под кожей скул заходили желваки, но звука всё равно не вырвалось. Только дыхание на миг сбилось, а потом снова вошло в прежний счёт, в ту же сухую меру, как будто он не терпел побои, а делал тяжёлую и давно знакомую работу.
Кто-то из старух в толпе перекрестился.
— Свят, Господи.
— Какой он тебе свят.
— А я не про него.
— А про кого же?
— Про то, что вижу.
Теперь уже все смотрели не на плеть, а на лицо пленника. Ждали хоть чего-нибудь: вскрика, мольбы, брани, хотя бы проклятия. Человек, которого бьют публично, обязан на глазах у толпы вступить в сделку с болью. Этот же не вступал. Он стоял, повиснув на связках, избитый, кровавый, со спиной, превращённой в мокрое рваное мясо, и молчал так последовательно, что молчание стало главным звуком на площади.
Палач опустил руку.
— Воды.
Ему подали ковш. Он выпил половину сам, остальное вылил себе на голову и бороду. Потом снова подошёл к Игнату почти вплотную. Заговорил тихо:
— Ты меня не позорь перед людьми.
Игнат поднял на него глаза. Взгляд был мутный от боли и потери крови, но ясность в нём ещё держалась.
— Я тебя не звал.
— Не ты звал, так княгиня велела.
— Вот ей и служи.
— Я и служу.
— Так служи молча.
Палач отшатнулся так, будто услышал не слова, а плевок в лицо. Он оглянулся на балкон. Ольга стояла неподвижно. Тиун наклонился к ней.
— Народ уже не ждёт крика, княгиня.
— Народ должен помнить, кто велит, — сказала она.
— Народ помнит и то, что не ломается под кнутом.
Эти слова были опасны, и тиун, сказав их, сразу опустил голову ниже обычного. Ольга ничего не ответила, только костяшки пальцев на перилах выступили белее.
Внизу палач начал опять. Теперь он бил уже не с ремесленным спокойствием, а словно хотел доказать не толпе, а самому себе, что мир ещё стоит на прежнем месте. Но чем больше он старался, тем явственнее было его поражение. Удары стали короче, жёстче, иногда слишком поспешные, иногда, напротив, задержанные. Один раз он замешкался на долю мгновения перед замахом, и вся площадь это почувствовала.
— Боится, — шепнул кто-то.
— Палач не боится.
— Тогда что у него рука ходит?
— Жарко.
— Жарко всем.
На двадцатом ли ударе, на двадцать пятом ли — счёт потеряли уже почти все, кроме, может быть, самого палача, — на помосте случилась та перемена, после которой зрелище перестаёт быть забавой. Игнат, до того державшийся на верёвках ровно, вдруг тяжело осел, голова его опустилась на грудь. Кто-то в толпе облегчённо выдохнул, будто наконец наступал обычный конец: обморок, плач, просьба прекратить. Палач тоже шагнул ближе, ожидая именно этого.
— Ну?
Игнат медленно поднял голову. По подбородку у него тянулась кровь с прокушенной губы. Один глаз почти заплыл, второй смотрел прямо.
— Всё? — спросил он.
Негромко. Но площадь услышала.
Палач отпрянул так резко, что пятка его соскользнула на доске.
— Что ты сказал?
— Всё? — повторил Игнат.
Это было уже не просто упрямство. Так с палачом не говорят. Так не спрашивает человек, которого только что резали плетью до мяса. И именно поэтому по толпе пошёл не обычный гомон, а тот особый, низкий шум, какой бывает перед дракой или перед чудом, когда люди сами ещё не знают, чего боятся больше.
— Господи помилуй.
— Видал?
— Он смеётся над ним.
— Не смеётся. Хуже.
Палач сжал рукоять плети обеими руками, словно хотел её переломить. Лицо его побагровело уже не от жары, а от какой-то внутренней судороги.
— Не всё, — сказал он сипло. — Не всё ещё.
— Тогда не стой, — ответил Игнат.