Страница 22 из 128
— Господи, — сказал он шёпотом. — Да я думал, сейчас нас всех тут и положат.
— За язык твой тебя и положат когда-нибудь, — отозвался старший стражник.
Узколицый, тот самый, что раньше тыкал копьём, теперь смотрел на клетку исподлобья и уже без прежней уверенности.
— Что он ей наговорил, — пробормотал он. — Я половины не понял.
— А тебе и не надо, — сказал старший. — Понял одно: не трогать.
— Да это я понял.
— Так и держи это в голове крепче прочего.
Рыжеватый шагнул к клетке, потом остановился, будто не решаясь приблизиться так же просто, как раньше. Он нагнулся, поднял с лавки хлеб, который караул ел вперемешку с чесноком и солониной, отломил лучший кусок, подумал, взял ещё ломоть мяса из общего блюда и, не говоря сначала ни слова, просунул всё это внутрь между брёвнами.
— На, — сказал он наконец. — Только без фокусов.
Игнат посмотрел на хлеб, на мясо, потом на самого стражника.
— Благодарю.
Рыжеватый сразу отвёл глаза, будто ему стало неловко от собственной щедрости.
— Это не я. Это государыня.
— Всё равно ты подал.
— Ну подал и подал.
Узколицый фыркнул, но уже не зло.
— Гляди ты, благодарит.
Старший стражник оборвал его коротко:
— Молчи лучше. Сказано — кормить. Вот и кормим.
Он сам подошёл к ведру, зачерпнул ковшом воду и поставил ближе к дверце клетки.
— Вода чистая. Не пролей.
Игнат кивнул.
— Не пролью.
— И не вздумай ночью дурить.
— Сегодня нет.
— А завтра.
— Завтра посмотрим.
Старший задержал на нём взгляд, и в этом взгляде уже не было одного только страха. Была осторожность перед чем-то новым и неудобным.
— Ты мне не нравишься, — сказал он честно.
— Это не требуется.
— Зато теперь требуется, чтоб ты не помер и не кинулся без ума.
— Я и не собирался — без ума.
Рыжеватый, стоявший рядом, невольно усмехнулся.
— Слыхал. У него, стало быть, и на кидаться ум есть.
Старший хотел его одёрнуть, но сам не удержал короткой сухой усмешки. Напряжение не исчезло, однако переломилось во что-то новое. Они уже не видели в нём зверя, которого можно потыкать железом ради забавы. И рабом в обычном смысле он для них тоже не сделался. Он стал опасным и нужным одновременно, а с такими и обращаются иначе.
Игнат поднял хлеб и мясо, сел на прежнее место и стал есть без жадности, медленно, как человек, привыкший не доверять телу даже в голоде. Клетка вновь поглотила его тенью. Снаружи караул вернулся на свои места, но говорил уже тише. Один факел заменили свежим. Молодой узколицый теперь обходил клетку стороной чуть шире, чем прежде. Рыжеватый, наоборот, раз или два косился внутрь, словно хотел удостовериться, что странный пленник и в самом деле ест обычный хлеб, а не живёт одной своей бесовской стойкостью.
Когда двор окончательно стих и ночная стража устроилась до рассвета, Игнат отставил пустую деревянную чашу, вытер пальцы о внутреннюю сторону разорванной куртки и снова сел прямо, скрестив ноги на соломе. Со стороны это выглядело почти так же, как накануне, однако теперь в его неподвижности не было прежней одной лишь защиты. Он выиграл то, чего не берут силой рук в первую ночь: время, пищу, запрет на бессмысленную порчу и прямой интерес хозяйки этого двора.
За стенами терема Ольга в эту самую ночь, должно быть, не легла спать сразу. Двор ещё помнил её шаги, а воздух — короткий запах дорожного меха и холодного металла. Но в клетке уже было тихо. Игнат сидел с закрытыми глазами, и под щекой у него по-прежнему лежал ржавый гвоздь, маленький и шершавый, как первый знак того, что даже в этой деревянной тесноте игра не окончена, а только началась.