Страница 21 из 128
— Пока.
Она подняла голову чуть выше, и в этом движении промелькнула знакомая властная суровость. Но на этот раз она уже не скрывала усталость так успешно, как в начале. Игнат видел это так же ясно, как видел воспаление вокруг клейма на собственной спине. Она держалась жёстко, но через жёсткость просвечивало напряжение человека, который давно не живёт иначе, чем в сжатии.
— А что ты можешь дать взамен, — спросила она. — Жизнь и корм не на пустой ветер дают.
— Знание.
— Слишком большое слово для раба.
— Значит, не зовите меня рабом, когда хотите пользы.
Один из дружинников не выдержал.
— Государыня, да чего вы с ним. Велите на цепь — и всё.
Ольга резко повернула голову.
— Когда я захочу твой ум, я спрошу. Пока молчи.
Дружинник склонил голову и отступил.
Она снова обратилась к Игнату:
— Что за знание.
— О теле. О ране. О жаре. О том, когда человек умирает и как его удержать ещё. О том, что у вас называют чудом, а у нас — работой.
— У вас.
— Да.
— Ты всё говоришь: у нас, у нас. Будто стоишь тут не один, а целым племенем за спиной.
— Так и есть.
— Где же твоё племя.
— Очень далеко.
— И дороги к нему нет.
— Сейчас нет.
— А потом.
— Потом бывает разное.
Ольга молчала. Ей явно не нравилась эта уклончивость, но ещё меньше нравилось, что за уклончивостью стояло не бессилие, а расчёт. Она подошла ближе. Между ними осталось совсем немного пространства. Так близко к пленнику её положения, пожалуй, и правда не подходили. Один из телохранителей сразу переместился на полшага, чтобы успеть вклиниться между ними, если тот рванётся. Игнат не шевельнулся.
— Ты меня не боишься, — сказала она.
— Боюсь.
— Лжёшь.
— Нет. Просто страх у меня без поклонов.
— И без мольбы.
— И без неё.
— А что же тогда в нём есть.
— Трезвость.
Слово это ударило не громко, но точно. Ольга всмотрелась в него так, будто только теперь поняла окончательно, что перед ней не истерик и не чудотворец, а человек другой породы, воспитанный иным ужасом.
— Ты видел много зла, — сказала она.
— Достаточно.
— Опять.
— Другого слова нет.
— Есть. Много. Слишком. Довольно. Вдоволь. Край.
— Тогда край.
Она на мгновение отвела взгляд. Не от поражения, а как человек, которому на секунду понадобилось перевести дыхание. Потом снова посмотрела прямо.
— И ты думаешь, я тоже в клетке, — произнесла она.
Игнат не удивился тому, что она это услышала, хотя он не говорил вслух.
— Да.
— Смело.
— Видно.
— Что же у меня за клетка.
— Та, из которой нельзя выйти без крови. И та, в которой все ждут от вас силы, а силы уже платят телом.
У личной охраны на лицах проступило почти физическое желание прекратить этот разговор. Не из-за прямой угрозы, а потому, что вещи такие не произносятся вслух при свидетелях. Особенно ей.
Однако Ольга и теперь не сорвалась. Лицо её стало очень спокойным, и именно это спокойствие вдруг сделалось опаснее всякого крика.
— Запомни, — сказала она. — Никто не говорит со мной так без цены.
— Знаю.
— И всё же говоришь.
— Вы спросили.
— Хорошо, — произнесла она после долгой паузы. — Тогда и я скажу прямо. Убить тебя мне нетрудно. Вздёрнуть, зарубить, отдать на порку до конца — одно слово. Но ты мне любопытен. А любопытство моё редко бывает пустым. Если ты солгал и за дымом у тебя пустота, умрёшь медленно. Если не солгал, поживёшь дольше, чем иные надеются.
— Это разумно.
Она усмехнулась уже жёстче.
— Ты и мою угрозу принимаешь, как совет лекаря.
— Угроза ясная. С ней проще.
— Что ж, ясность ты любишь. Тогда слушай и ты.
Она повернулась к старшему стражнику.
— Бить его без моего слова никто не смеет.
Старший стражник поклонился.
— Слушаю, государыня.
— Сброд во двор к нему не пускать. Ни слуг, ни дурных баб, ни охочих до потехи. Кто придёт глазеть, того высечь.
— Слушаю.
— Кормить не помоями. Давать мясо, хороший хлеб и тёплое питьё. Силу в нём не губить.
Узколицый караульный, стоявший чуть поодаль, от этих слов даже моргнул, будто не поверил, что приказ касается того самого пленника, которого ещё вчера он тыкал копьём.
— И воду чистую, — добавила Ольга. — Не из корыта.
— Слушаю, государыня.
— Дочь его не пугать нарочно. Если кто полезет к ней руками без дела, отвечать будет перед ключницей, а потом передо мной.
Эта последняя фраза прозвучала уже безо всякого колебания. Видно было, что решение принято. Она не миловала. Она распределяла полезное.
Один из личных дружинников, самый молчаливый, осторожно заметил:
— Государыня, а если он ночью дверь попробует.
— Попробует — убьёте, — сказала Ольга. — Но сначала узнайте, зачем попробовал.
Игнат слушал молча. В его лице не было облегчения, но в теле появилась почти незаметная перемена: плечи опустились на волос, как у человека, который получил не свободу, а время, и знает цену разнице между первым и вторым.
Ольга увидела это.
— Не думай, что я тебя пожалела.
— Не думаю.
— И не думай, что понял меня до конца.
— Никто никого не понимает до конца.
— Опять говоришь так, будто старше своих лет.
— Я старше некоторых вещей, которые со мной случились.
В этой фразе было столько чужого века и чужого опыта, что даже старший стражник поднял глаза на Игната уже не с опаской, а с тем осторожным уважением, которое рождается у людей к тому, кто не ломается там, где они ожидали бы крика.
Ольга сделала шаг назад. Плащ её качнулся от движения. Факел с левой стороны метнулся, и тень от неё легла на клетку длинно, почти до противоположной стены двора.
— Верните его.
— Государыня, — начал было один из дружинников. — Сам войдёт.
— Пусть идёт, — сказала она.
Игнат развернулся и без понукания вошёл в клетку. Так же спокойно, как и вышел. Это было, пожалуй, последним нарушением привычного порядка за эту ночь. Пленники должны были бояться выйти. Он не боялся ни выйти, ни войти обратно, если это было частью игры, которую он уже начал.
Когда засов вновь лёг на место, железо глухо стукнуло о скобу. Ольга уже поворачивалась, чтобы уйти, но на полпути остановилась и ещё раз посмотрела на клетку. В этом взгляде не было ни жалости, ни простого любопытства. Было предупреждение, ясное и взрослое.
— Ты живёшь, пока мне нужен, — сказала она.
Игнат стоял за брёвнами в полутени.
— Тогда я постараюсь быть полезным.
— Постарайся, — ответила она.
И ушла, больше не обернувшись.
Личная охрана двинулась за ней сразу. Факелы отступили, свет пополз по двору назад, тени коротко заметались и легли иначе. Когда шаги княгини стихли в переходе, тишина вернулась не сразу. Несколько секунд все ещё стояли так, будто воздух после разговора остался натянут.
Первым шумно выдохнул рыжеватый караульный.