Страница 20 из 128
— Ты волхвуешь, — сказал один из дружинников вполголоса.
— Молчи, — не оборачиваясь, бросила Ольга.
— Это правда, которую можно перенести, — сказал Игнат.
— А есть и такая, которую нельзя.
— Есть.
— Бережёшь её для себя.
— Пока.
Ольга сдвинула брови.
— Ты говоришь так, будто торгуешься.
— Я говорю так, будто хочу жить.
— Все хотят жить.
— Не все умеют делать это молча.
Эти слова были сказаны ровно, без нажима, и именно потому дошли до неё сильнее, чем если бы он повысил голос. Она чуть повернула голову набок, словно слушая не сам ответ, а то, что в нём скрыто.
Теперь, когда она стояла ближе, свет бил ей не только в лицо, но и на руки. Игнат видел всё, что можно увидеть в человеке, если смотреть не на княгиню, а на тело и на его износ. Пальцы на рукояти меча время от времени вздрагивали едва заметной непроизвольной дрожью. Плечи были подняты выше естественного, трапециевидные мышцы зажаты так, как у людей, давно привыкших спать мало и всегда на тревоге. Лицо держалось силой воли, но под глазами лежала синяя усталость, а дыхание иногда сбивалось не от холода и не от ходьбы, а от длительного внутреннего напряжения. Она стояла крепко. Однако крепость эта не была покоем. Она была постоянным усилием.
Ольга, кажется, заметила, что он смотрит не на лицо и не на меч, а на руки. Она переставила ладонь на рукояти чуть иначе и сухо спросила:
— Чего ты там ищешь.
— Правду.
— В руках.
— В руках она всегда есть.
— И что же ты увидел.
Игнат ответил не сразу. Двое дружинников уже ждали, что сейчас он скажет что-нибудь настолько безумное или оскорбительное, что разговор прекратится сам собой. Старший стражник опустил глаза, как человек, который хочет не слышать, но обязан слышать.
— Вы давно не спали как следует, — сказал Игнат. — У вас сводит пальцы от меча, который приходится держать слишком часто. Вы дышите неровно не от холода. И вы пришли ночью не на зверя смотреть. Вы пришли проверить, опасно ли то, чего вы не понимаете.
Узколицый караульный, который и без того боялся Игната сильнее, чем хотел показать, теперь тихо выругался себе под нос. Один из личных дружинников шагнул вперёд.
— Довольно.
Ольга подняла ладонь. Дружинник сразу остановился.
Она не вспыхнула. Не крикнула. Но лицо её стало жёстче.
— Ты смел, раб.
— Нет.
— Тогда что же это.
— Наблюдение.
— И много ты наблюдаешь.
— Столько, сколько нужно, чтобы понять, с кем имею дело.
— А ты понимаешь.
— Достаточно.
— Ну так скажи, с кем ты имеешь дело.
Игнат стоял по ту сторону брёвен, а она — по эту. Расстояние было малым. Свет факела бил ей в висок, в щёку, в край века. Она ждала не лести, а, возможно, опасной правды, и это ожидание было почти столь же напряжённым, как гнев.
— С человеком, который не может позволить себе быть слабым ни днём, ни ночью, — сказал Игнат. — С человеком, который держит землю не руками, а постоянным усилием. С человеком, которого все вокруг боятся, а потому никто не говорит ему правду вовремя.
Личный дружинник с факелом резко выдохнул. Старший стражник поднял глаза. Ольга не отвела взгляда.
— И какая же правда, — спросила она уже совсем тихо.
— Что так долго не держат, — сказал Игнат. — Тело раньше ломается.
Слова эти легли в ночь тяжело. Они не были ни пророчеством, ни оскорблением, ни просьбой. В них была неприятная простота. Ольга смотрела на него долго, а потом вдруг произнесла:
— Откройте.
Старший стражник не двинулся.
— Государыня...
— Откройте клетку.
— Он опасен.
— Я сказала.
В голосе её не было повышения. От этого приказ сделался ещё жёстче. Старший стражник шагнул к засову. Рука его легла на железо медленно, как ложится на раскалённую вещь. Молодой караульный побледнел и отступил. Личные дружинники одновременно перестроились, так что два копья, меч и булава оказались в готовности, не поднимаясь пока на уровень удара.
Засов отодвинули. Дверь клетки приоткрылась.
Никто не полез внутрь.
Игнат сам сделал шаг вперёд. Он не ждал, пока его вытащат силой, не цеплялся за темноту и не прятался за порогом. Вышел спокойно, как человек, которому предложили перейти из одной комнаты в другую. И только когда он оказался снаружи, стало видно, что он выше и крепче, чем казался в клетке. Грязная куртка, клеймо под ней, разбитое лицо, вымотанность — всё это никуда не делось, но и не делало его меньше.
Молодой караульный тут же поднял копьё.
— Назад не подходи.
Игнат повернул голову к нему.
— Я ещё ничего не сделал.
— И не сделаешь, — процедил личный дружинник справа.
— Сделаю, если будет нужно, — сказал Игнат.
— Пасть ему заткнуть, — рявкнул тот же дружинник.
— Не трогать, — сказала Ольга.
Она стояла теперь почти рядом, ближе, чем это было разумно. От факела её лицо оказалось освещено с одной стороны, другая тонула в тени. Игнат видел на виске короткую жилку, которая то проступала, то исчезала. Она подняла подбородок.
— Ты знаешь, что я могу сделать с тобой одним словом.
— Знаю.
— И всё же стоишь так.
— Стою так, как умею.
— А падать умеешь.
— Умею. Не перед всеми.
— А перед кем.
— Перед тем, кто спасает, а не владеет.
Это уже было не просто дерзко. Это было опасно. Дружинники вокруг напряглись. Один даже шагнул, ожидая приказа или удара. Но Ольга опять не дала ни того, ни другого. Она явно пыталась понять, что перед ней: сумасшедший, хитрец или человек, который говорит непривычно потому, что иначе говорить не умеет.
— Ты врачеватель, — сказала она после паузы, вспоминая, должно быть, донесённые ей слова о ребёнке на площади и о ранах на берегу. — Так мне говорили.
— Был.
— А ныне кто.
— Ваш пленник.
— Это я и без тебя знаю. Я спрашиваю не про цепь, а про суть.
Игнат на секунду опустил взгляд на её руки, потом снова поднял его на лицо.
— Суть не меняется так быстро.
— И что же у тебя за суть.
— Чинить то, что другие ломают.
Ольга усмехнулась не весело, а коротко и устало.
— Вовремя же ты попал ко мне.
— Не я выбирал.
— А я, выходит, выбрала.
— Теперь уже да.
Она провела большим пальцем по крестовине меча. Жест этот был тоже мелким, почти случайным, но нервным. Дружинники молчали. Даже факелы будто стали трещать тише.
— Скажи мне тогда, раз уж ты так видишь руки, плечи и усталость, — произнесла она, — чего ты хочешь. Сразу, прямо и без дыма. Жить. Это я слышала. Что ещё.
— Чтобы не трогали мою дочь.
— Это первое.
— Да.
— Второе.
— Чтобы меня не портили без надобности.
— Ты говоришь, как кузнец про топор.
— Так вам понятнее.
Ольга прищурилась.
— А свободы не просишь.
— Просить её сейчас глупо.
— Значит, умён.
— Достаточно.
— Опять это слово. Тебе всё у меня достаточно.