Страница 126 из 128
— Там, где люди тоже думали, что им хватит старых правил, — сказал Игнат.
— И что стало с тем местом?
— Пожрали.
Ольга медленно выдохнула. В её глазах уже не было прежней холодной уверенности человека, привыкшего держать ответ готовым заранее. Было другое: внимание, нежелание признать страх и всё же невозможность дальше прятать его под приказами.
— Кто ты, Игнат?
Он чуть повёл плечом, будто вопрос был не новым и не самым полезным.
— Человек.
— Это я вижу.
— Тогда чего спрашиваешь?
Она не рассердилась на резкость.
— Потому что вижу человека, который за ночь вошёл в мой двор узником, а к вечеру стоит над моим городом так, будто распоряжается его дыханием. Потому что вижу, как дружинники, которые ещё утром держались за рукояти, теперь ждут твоего жеста. Потому что слышу слова, каких здесь не говорили. И потому что я не люблю неведенья в том, что касается власти.
Игнат наконец повернул к ней голову. Глаза у него были тёмные и очень трезвые.
— А я не люблю, когда меня рассматривают как нож, который можно вертеть в руке и не порезаться.
Ольга приняла и это.
— Вот потому я и пришла без людей, — тихо сказала она. — Чтобы сказать прямо.
Она отвела глаза от него и посмотрела туда, где дальний край Киева уходил к реке и сереющему горизонту. Днепр внизу был тяжёлый, тёмный, со стальным отблеском вечернего света. Над самой водой ветер шёл длинными полосами. Дым из нескольких дворов тянуло низко, и его рвало в сторону, будто кто-то тащил за верёвку.
Ольга заговорила снова, уже медленнее и тише, чем обычно, но так, что ни одно слово не ушло в ветер.
— Теперь ты мой цепной пёс, Игнат. Ты служишь мне и моему городу. Но цепь эта тонка. Она не из железа. Она из доверия и необходимости. И я боюсь… — тут она остановилась, будто само слово не захотело выходить, но всё же договорила: — боюсь, что однажды ты её порвёшь. Уйдёшь. Или повернёшь против меня.
Пока она говорила, Святослав перестал возиться с камнями. Поднял голову и слушал, не шевелясь. Варвара сперва посмотрела на него, потом тоже на взрослых, но скоро вернулась к своей башне, потому что слово «цепь» для неё пока ещё оставалось просто словом, а камень в пальцах — настоящей вещью.
Игнат выслушал Ольгу не перебивая. Потом отвернулся обратно к горизонту. Усмешка у него появилась короткая, сухая, без веселья.
— Не льсти себе, княгиня.
Она чуть повернула лицо к нему, и в этом движении снова мелькнуло старое властное раздражение.
— Осторожней.
— Я и так осторожен, — сказал он. — Потому и живой. Цепь держит двоих, Ольга. Не забывай этого. Если я сорвусь — упадёшь и ты. Если Киев падёт — мы оба станем кормом для теней. Я тебе не холоп и не пёс с привязи. Но я привязан к этому месту так же, как ты. Только у тебя на цепи город. У меня — дочь. Разницы почти нет.
Ольга долго не отвечала. Ветер трепал край её плаща, хлопал им о сапог. Внизу под стеной раненого переносили с носилок на доски, и тот зашипел сквозь зубы. От кузни донёсся один короткий удар молота, потом второй, потом неровная пауза.
— Ты умеешь делать даже правду похожей на угрозу, — произнесла она наконец.
— А ты умеешь угрозу называть договором.
На это Ольга почти улыбнулась, но улыбка вышла усталой и тут же исчезла.
— Значит, мы друг друга стоим.
— К несчастью, да.
Она опёрлась ладонью на камень зубца. Под ногтём у неё чернела засохшая полоска крови, не смытая до конца. Игнат заметил это, но ничего не сказал.
— Внизу, — тихо проговорила она после паузы, — ты заставил их забыть, кто раб, кто свободный. Хотя бы на день.
— Не забыл никто, — возразил Игнат. — Они просто поняли, что мертвецов жрут без разбору.
— И всё же работают вместе.
— Потому что ночью каждому нужен сосед, а не родословная.
Ольга скосила глаза вниз. Там дворовый парень передавал копья дружиннику, а тот, не ломаясь, принимал и раскладывал. Чуть дальше старая кухарка стукнула по рукам какого-то рослого воина, полезшего в бочку за водой вне очереди. Воин не ударил её, а только выругался и отошёл к своей бадье.
— Ты сломал мой порядок, чтобы спасти город, — сказала она.
— Нет, — ответил Игнат. — Я сломал то, что уже не держало. Если бы держало — мне нечего было бы ломать.
На этот раз Ольга ничего не возразила.
Святослав, всё это время делавший вид, что снова собирает башню, вдруг поднялся и подошёл ближе. Шёл он быстро, но не бегом, словно боялся, что его снова отправят вниз, если побежит слишком по-мальчишески. Остановился не рядом с матерью, а чуть ближе к Игнату, однако на почтительном расстоянии, как человек, который ещё не решил, кем именно ему считать этого взрослого.
— Я спрошу, — сказал он.
Ольга бросила на сына короткий взгляд.
— Спрашивай.
Святослав перевёл глаза с матери на Игната.
— Если они придут сегодня, мы удержим?
Игнат не ответил сразу. Сначала посмотрел вниз: на недорытый ров, на недостроенный частокол, на кучи копий, на людей, которые уже устали, но всё ещё шли. Потом взглянул на запад, где свет начал тяжело густеть. Над самым дальним краем земли висел тот болезненный фиолетовый оттенок, что остался после ночи и не хотел уходить совсем, будто синяк на небе.
— Сегодня, может, удержим, — сказал он. — Если не дёрнемся и не начнём геройствовать по одному. Завтра — не знаю.
— А потом?
— А потом они станут умнее.
Святослав сжал рот.
— А мы?
Игнат повернул к нему голову.
— И мы. Если не сдохнем раньше.
Мальчик коротко кивнул. Ответ ему явно не понравился, но он принял его серьёзно, без детской обиды. Варвара, услышав голос этого нового товарища по несчастью, оставила свою башню и подошла ближе, держа в ладони плоский камешек.
— Они опять полезут? — спросила она Игната.
Он опустил глаза к ней.
— Полезут.
— Много?
— Хватит.
Она помолчала, подумала по-детски прямо, без обходов, потом спросила:
— Тогда зачем мы строим, если они всё ломают?
Святослав быстро повернул к ней лицо, словно хотел возмутиться этой простой жестокости вопроса, но Игнат ответил прежде.
— Затем, что пока строим — живы. И ломать им тоже придётся дольше.
Варвара посмотрела на свой камешек, потом на зубцы стены.
— Я тогда ещё башню сложу.
— Сложи, — сказал он.
Она вернулась к камням так спокойно, как уходят только дети, которым дали короткий, понятный ответ.
Ольга проследила за ней взглядом. И в этом взгляде на секунду промелькнуло не то сожаление, не то усталое знание: весь их союз, весь город, все люди внизу держатся сейчас в том числе и на том, что эта маленькая девочка может сесть на камни и снова начать строить.
— Ты поставил жизнь ребёнка в середину дела, — сказала Ольга. — И заставил меня принять это.
— Не я поставил. Ночь поставила. Я только вслух сказал.
— Это опасная правда.
— Другой у меня нет.
Она повернулась к нему чуть резче.
— А если ради неё придётся пожертвовать сотней?
— Тогда сначала скажи мне, что эта сотня действительно спасёт её, а не твою гордость.