Да будет тьма над Русью

Глава 30. Цепной пёс богов

К вечеру ветер с реки усилился так, что на обзорной площадке крепостной стены человек невольно ставил ноги шире и плотнее вжимал пятки в доски настила. Он шёл снизу вверх по склону стены, пробирался под плащ, лез за ворот, тянул сыростью от Днепра и тут же приносил с собой другой запах — сухой, горький: гарь, сажу, палёную смолу, кровь, высохшую на камне и дереве. Над городом уже не было утренней белёсой ясности. К вечеру свет стал жёстче, резче; крыши, дворы, частоколы, сараи, лестницы, галереи и дымящиеся ямы лежали в нём ясно, без всякого смягчения. Со стены было видно всё: где пробили проход, где наскоро чинили пролом, где носили воду, где волоком тащили брёвна, где наспех разложили на рогожах раненых.

Игнат стоял у зубца, чуть вполоборота к городу, и опирался на тяжёлый меч так, будто не искал в этом красивой позы, а просто давал отдых ногам. Клинок стоял остриём в щели между досками. Рукоять лежала у него под ладонью. Пальцы были сбиты, костяшки стянуты подсохшими ссадинами, ногти чёрные от земли, крови и копоти. На нём всё ещё оставалась та же одежда, только теперь её стянули ремнём крепче, чтобы не болталась при движении. Волосы ветер рвал и бросал ему на лоб. Он их не поправлял. Под глазами темнела усталость, но взгляд был собранный, жёсткий, без той мутной пустоты, какая приходит после бессонной ночи к человеку, уже выпавшему из дела. Игнат смотрел вниз.

Под стеной работали все, кто ещё держался на ногах. Там, где днём лежали тела и стояли люди, не верящие друг другу, теперь шло дело, и дело это уже обрело форму. У северной стороны, по его разметке, ставили второй частокол — не высокий, а низкий, злой, с кольями, наклонёнными кнаружи. Перед ним рыли ловчие ямы, и не прямыми линиями, как любят для порядка, а вразбивку, чтобы ночью бегущий в темноте ломал шаг и терял строй. У колодца двое дружинников и трое вчерашних рабов по очереди тянули бадьи, не споря, кто кому ровня. На внутреннем дворе под навесом женщины рвали тряпьё, промывали раны, кипятили воду, и никто уже не гнал дворовую бабу к другому корыту только потому, что она из низких. Возле амбаров, по его доске, исчерченной углём прямо на крышке бочки, раскладывали запасы: зерно в одну сторону, соль в другую, сухари отдельно, воду — не по жадности, а по людям и постам. Двое мальчишек, босых и злых от усталости, таскали стрелы к восточной башне. Кузнец с подмастерьем правил наконечники. Конюх, которого ещё вчера загнали бы с глаз долой, теперь объяснял дружиннику, как ставить телегу поперёк прохода, чтобы её не опрокинули с первого удара.

Это не было миром. Это было выживание, только уже не рваное и не слепое. Город под стеной работал тяжело, неровно, с руганью, с промахами, с криком, с болью в перевязанных руках. Но он работал. Каждый видел рядом чужие руки и понимал слишком простую вещь: если сосед бросит бревно, дыра в стене останется общей; если сосед не донесёт воду, гореть будут все; если кто-то сперва решит спрятать свой мешок муки, а потом помочь, до этого «потом» можно и не дожить. Игнат смотрел на всё это без мягкости. Довольства на его лице не было. Было только то горькое, сухое удовлетворение, какое бывает у человека, который вытащил дело из развала, но знает цену этому делу и знает, что радоваться ещё не за что.

Чуть в стороне от него, на площадке, где ветер бил слабее из-за выступа башни, сидели Варвара и Святослав. Им велели не лезть к краю, и они не лезли, но это не мешало им устроить своё маленькое дело прямо на груде плоских камней, оставшихся после починки стены. Они строили башни. Варвара брала камни поменьше, выбирала долго, сжимая губы, и ставила один на другой осторожно, двумя пальцами. Святослав спешил, хватал сразу покрупнее, ставил выше, потом сердился, когда середина начинала сползать.

— Не так, — сказала Варвара, не поднимая головы. — У тебя нижний кривой.

— Не кривой, а широкий, — возразил он и ткнул пальцем в основание своей башенки. — Зато крепче.

— Она упадёт.

— Не упадёт.

Порыв ветра ударил с реки. Верхний камень у Святослава дрогнул и съехал вниз, сбив половину кладки. Варвара сразу фыркнула коротким детским смешком.

— Я сказала.

Святослав сжал зубы, но не вспылил.

— Это ветер. Не считается.

— Считается всё.

— Ты говоришь как он, — буркнул мальчик и быстрым взглядом показал на Игната.

Варвара на этот раз подняла лицо.

— И что?

— Ничего.

Он полез собирать свои камни снова, уже медленнее. Между ними не было ни безмятежности, ни полного понимания того, где они сидят и что надвигается. Они слишком многое увидели за ночь. Но руки у них всё ещё оставались детскими: тянулись к камню, спорили о ровности, упрямо строили снова то, что ветер сбивал.

Игнат услышал их голоса, коротко повёл глазами в сторону, убедился, что они сидят там, где велено, и снова перевёл взгляд вниз, на город.

За его спиной послышался шорох плаща. Не шаги дружинника и не бег мальчишки. Ольга ходила иначе: не торопясь, но так, что место перед ней освобождали заранее. Она поднялась на площадку без свиты. Только на последних ступенях её догнал страж, но она остановила его одним поворотом головы, и тот остался ниже, у лестничного пролёта. На стену она вышла одна.

Плащ на ней был уже другой, плотнее и суше, чем утром, но и этот ветер трепал, выдувая полы назад. Волосы она убрала лучше, хотя несколько прядей всё равно выбились у висков. Лицо выглядело ещё бледнее, чем днём. Усталость в нём не скрывалась, только держалась жёстко, без жалобы. Ольга встала рядом с Игнатом не вплотную, на полшага позади, как человек, который не желает навязываться в чужой обзор, но и не собирается прятать своё присутствие.

Некоторое время она молчала. Смотрела не на город, а на него. На то, как он стоит, куда переносит вес, как держит меч, как поворачивает голову, когда внизу кто-то срывается на крик. Будто проверяла не слова, не обещание, не красивый жест с рукоятью утром, а саму вещь, выпущенную ею на волю.

Внизу, у ворот, кто-то заорал на дворового мужика. Игнат сразу увидел, где именно, поднял ладонь и указал двумя пальцами. Один из поставленных им старших по двору, рыжий дружинник с повязкой через грудь, заметил знак и побежал туда, не дожидаясь второго. Спор внизу почти сразу оборвался.

Ольга увидела это тоже.

— Тебя слушают, — сказала она.

Игнат не обернулся.

— Пока не сдохли — будут.

— Это не одно и то же.

— Сейчас одно и то же.

Голос у него был низкий, хрипловатый, но уже без утреннего надрыва. Он не бросал слова, а рубил коротко и прямо. Ольга выдержала эту прямоту, как выдерживала с утра всё остальное, только чуть сильнее сжала пальцы на складке плаща.

Она подошла на полшага ближе и встала теперь почти рядом, так что оба смотрели вниз на один и тот же город.

— За один день ты сделал то, на что у моих людей не хватило ни головы, ни воли, — произнесла она. — И это не похвала. Это обстоятельство, которое мне приходится признать.

Игнат хмыкнул едва заметно.

— Признавай быстрее. До ночи недолго.

Ольга перевела взгляд на его профиль: на скуластое, обветренное лицо, на линию челюсти, на трещину на губе, ещё не зажившую после клетки и дыма.

— Ты говоришь так, будто давно стоял на чужих стенах и считал чужие ошибки.

— Стоял.

— Где?

Он ответил не сразу. Ветер рванул плащ у обоих. Внизу тяжело, в четыре руки, ставили бревно на упор. По крыше караульной башенки прокатился сорванный кусок дранки.