Страница 118 из 128
Глава 28. Условие чужака
Утренний свет лежал во внутреннем дворе терема ровно и холодно, без малейшей жалости к тому, что осталось после ночи. На бревенчатой стене, на мокрой земле, на перевёрнутых щитах, на тёмных пятнах, уже густевших на морозном воздухе, он был одинаков. От клети, в которой держали Игната, тянуло железом, гарью и тем кислым, тяжёлым духом, какой стоит там, где слишком долго дышат страхом и не моют кровь, потому что воды жалко. Вдоль стен, сбившись тесно, стояли выжившие: дружинники с перевязями из разорванных рубах, женщины с серыми лицами, дворовые, ещё вчерашние рабы, мальчишки на побегушках, двое стариков из кладовых, даже конюхи, которые обычно держались подальше от княжьего двора. Никто не разговаривал в полный голос. Слышно было, как кто-то часто втягивает воздух носом, как у одного человека постукивают зубы, как под сапогом с хрустом ломается щепка.
Посреди двора стояла княгиня Ольга. На ней был тёмный плащ, наброшенный поверх ночной одежды; застегнули его второпях не на ту петлю, так что ворот сидел криво. Волосы у неё были собраны, но туго и неровно; одна тонкая прядь прилипла к виску. Голову она держала прямо, подбородок был поднят, и только возле рта проступила сухая складка, которой раньше во дворе не видели. Чуть поодаль, на полшага сзади, стоял княжич Святослав — бледный, с непокрытой головой, без шапки, в коротком подбитом кафтане. Он смотрел широко раскрытыми глазами то на мать, то на клетку, то на людей и не пытался этого скрыть. У правой колонны застыл старший воевода — большой, сутулый, с поседевшими усами, в кольчуге поверх тёплой поддёвки. Левая рука у него висела на перевязи, правая всё время лежала на рукояти.
Ольга сделала шаг вперёд. Доски крыльца под её сапогом сухо отозвались. Она обвела взглядом двор и заговорила тем голосом, каким прежде поднимали людей по тревоге, судили непокорных и отдавали приказы без повторения.
— Довольно стоять. Мёртвых убрать с прохода. Раненых отнести под навес и перевязать. Уцелевших рабов вернуть в загон. Периметр восстановить по уставу. Четыре поста на северной стене, по два человека на воротах. К полудню здесь должно быть чисто.
Она договорила, выждала ровно столько, сколько нужно на первый бросок людей к делу, — и не увидела движения. Один из дружинников у дальнего короба перевёл глаза на женщину в разорванном рабском ошейнике. Та, прижимая к груди чужого ребёнка, взгляда не отвела. Молодой страж у ворот судорожно сглотнул, поправил ремень и снова уставился на клетку. Кто-то в толпе переступил, кто-то кашлянул в кулак, но ни один не двинулся исполнять. Приказ, ещё мгновение назад привычный и прямой, повис в воздухе, и это было видно почти так же ясно, как изморозь на кольцах решётки.
Ольга медленно повернула голову направо, потом налево. Голос она не повысила сразу. Сначала всмотрелась в лица, будто выбирая того, с кого начнётся послушание.
— Вы не расслышали?
Никто не ответил. С задних рядов послышался чей-то сдержанный всхлип, сразу задушенный ладонью. Дружинник с перебинтованной щекой опустил глаза. Раб с обрубленным ухом, который ещё вчера пополз бы на коленях, стоял, упершись пятками в землю, и тоже молчал. Все, как по одной немой команде, снова смотрели на клетку.
В клетке Игнат сперва сидел на низкой скамье у стены, опершись плечом о прутья. На нём была та же грязная рубаха, что и ночью, только теперь она высохла жёсткими тёмными складками. Под глазами залегли синюшные провалы, борода слиплась, губа была рассечена. На левой щеке тянулась засохшая полоска крови, а на шее, над рваным воротом, темнел старый натёртый след железного обруча. Пока Ольга говорила, он не шевелился. Потом медленно поднял голову. Сначала взгляд его прошёл по тем, кто стоял ближе, потом остановился на княгине. После этого Игнат упёр ладонь в пол, поднялся, качнулся, удержался за решётку и сделал один шаг к двери клетки.
Звук от этого шага вышел маленький, но двор его услышал. Кто-то сбоку резко втянул воздух.
Игнат подошёл вплотную к прутьям. Пальцы его сомкнулись на железе не сразу: сперва только коснулись, потом сжались. Он стоял близко, и было видно, как у него ходит горло после дыма и ночных криков. Когда он заговорил, голос у него вышел негромкий, но жёсткий; ни разу не сорвался.
— Не смей.
Во дворе стало ещё тише. Даже ребёнок у груди женщины перестал ёрзать.
Ольга не отвела глаз.
— Ты говоришь со мной из клетки и запрещаешь?
Игнат сплюнул в сторону, не отрывая руки от железа.
— Я говорю так, чтобы дошло. Не смей загонять их обратно. Не смей сейчас запирать двор по-старому. Сделаешь — ночью все сдохнете. И эти, и твои.
Последние два слова он произнёс отдельно, с нажимом, и несколько дружинников дёрнулись, будто он ткнул их пальцем в грудь.
Старший воевода шагнул вперёд так резко, что кольчужные кольца звякнули.
— Язык придержи, пёс. Ты перед кем пасть разинул?
Игнат даже не повернул головы.
— Перед той, что ещё может выбрать, кого хоронить первой.
Воевода побагровел так быстро, что это было видно даже под щетиной. Он сделал второй шаг, но Ольга чуть сдвинула руку в его сторону, не глядя на него. Движение было небольшое, но он уже замедлился.
— Дай ему договорить, — сказала она.
Воевода повернул к ней лицо.
— Государыня, это раб. Из ямы. Он воняет дымом и дерзостью. Его надо бить, пока он помнит своё место.
— Своё место, — повторил Игнат и сухо усмехнулся, не весело, а так, будто воздух вышел из груди через рану. — Моё место этой ночью было там, где ваши люди пятились.
Святослав вздрогнул и быстро перевёл взгляд на воеводу. Тот открыл рот, но княжич опередил его — неожиданно даже для самого себя.
— Он не врёт.
Слова выскочили у мальчика резче, чем он хотел. Он сразу вскинул подбородок, будто защищая уже сказанное.
— Я видел. Я стоял на галерее. Видел.
Воевода глянул на него с почти испуганным недоумением.
— Княжич, не время…
— А когда время? — спросил Святослав, и голос у него сорвался на середине, так что последние слова прозвучали выше. — Когда все опять начнут делать вид, будто ничего не было?
Ольга медленно повернулась к сыну. Он осёкся, но назад не взял ни одного слова. На щеке у него дрожал тонкий мускул.
Игнат воспользовался этой паузой. Подался к решётке ещё ближе, так что тень от прутьев легла ему на лицо.
— Слушай теперь внимательно, княгиня. Я дважды повторять не стану. Открой эту клетку. Сейчас. Приведи сюда мою дочь Варвару. Не держи её в тереме, где до неё дотянутся раньше, чем ты проснёшься. И дай мне оружие. Настоящее. Меч, не жердь и не кухонный нож. Тогда я покажу, как держать двор, как ставить людей, как жечь этих тварей днём и как резать ночью. Покажу, где у вас дыры в стенах, где слепые углы, где ваши храбрецы только место занимают.
Он говорил без выкрика, но каждое слово ложилось тяжело. Дружинник у ворот опустил голову. Женщина с ребёнком прикусила губу. Кто-то шепнул: «Тихо ты», — и тут же замолчал.
Игнат умолк на короткое мгновение. Потом медленно обвёл взглядом людей во дворе. Он не торопился, и от этого многие не выдерживали и первыми отводили глаза.
— А если нет, — сказал он, снова глядя на Ольгу, — следующей ночью Киев падёт. И ты, Ольга, падёшь вместе с ним.
Во дворе словно одновременно сорвались несколько узлов. Кто-то ахнул. У дальней стены дружинник выругался сквозь зубы. Старший воевода рванул меч из ножен до половины, и железо коротко сверкнуло в утреннем свете. Ещё двое стражей у крыльца схватились за рукояти, один даже шагнул к клетке, уже перенеся вес на переднюю ногу.